«Васюткино озеро» и другие рассказы для детей
13 июля 1954 года начинающий писатель из Чусового Молотовской области[1] Виктор Астафьев набрался смелости и отправил рассказ «Жил на свете Толька» в редакцию журнала «Новый мир». Нехитрая история о мальчике из заполярного города, оставшемся без родителей и попавшем в детский дом, была дорога автору, поэтому, не рассчитывая, что рассказ напечатают, он тем не менее хотел, чтобы опытные редакторы отметили его недостатки. По мнению рецензента Бориса Закса, рассказ вызывает сильные эмоции, но не благодаря мастерству писателя, а из-за драматичности сюжета. «Толька, в общем, получился неплохо, – добавлял редактор, – но все остальные персонажи (пусть даже они второстепенные) еле-еле намечены. Наделить их характером, индивидуальностью вы пока не сумели. Вы сами пишете, что рассказ почти автобиографический. Может быть, это и является причиной того, что вы сумели убедительно изобразить одного лишь Тольку (хотя его восхищение детдомом выглядит слишком скоропалительным и чрезмерным)»[2].
Таков первый отзыв, полученный Астафьевым из московского толстого журнала. Написанный с большим тактом, не разгромный, а скорее побуждающий к дальнейшей работе. На тот момент в арсенале писателя была одна книга, выпущенная Молотовским книжным издательством, десяток рассказов, опубликованных в местных газетах, и очерк в молодёжном журнале «Смена». Сочинял Астафьев преимущественно для детей и наиболее удачными вещами считал «Жил на свете Толька» и «Васюткино озеро». По совету своего старшего товарища писателя Владимира Черненко в мае 1955 года он отправил рассказ о Васютке в Государственное издательство детской литературы. С ответного письма сотрудника «Детгиза» Карла Арона от 31 октября 1955 года фактически началась многолетняя история публикации художественных произведений Виктора Астафьева в Москве. Не имея возможности часто бывать в столице, он вёл с «Детгизом», а потом и с другими издательствами обширную переписку, благодаря которой мы можем узнать, как создавались его ранние произведения и как их оценивали профессионалы.
Какое же впечатление сложилось о «Васюткином озере» у редакторов «Детгиза»? «К сожалению, рассказ в настоящем его виде не укладывается в книжку: он слишком мал по объёму и многое в нём ещё недостаточно совершенно. Сюжет его выглядит несколько традиционным и, может быть, поэтому воспринимается без особого интереса; некоторые эпизоды растянуты, описание их многословно, а это заметно тормозит развитие действия и ослабляет напряжённость рассказа. Но в целом он написан профессионально и содержит в себе удачные места, особенно в описании пейзажа»[3].
Сумев, как и Закс, разглядеть в молодом писателе потенциал, Арон пошёл дальше: предложил прислать другие работы, из которых, возможно, получится составить небольшой сборник. К удивлению Астафьева, рассказ «Жил на свете Толька», который он включил в отправленную подборку, Карлу Давыдовичу не понравился: «Очень уж несовременна фигура главного героя с его психологией одиночки-беспризорника, какие встречались в двадцатых–тридцатых годах, да и вся ситуация в рассказе выглядит надуманной. Трудно поверить, чтобы в нашей школе могли проявить такую близорукость к ученику, образ жизни и поведение которого не могли остаться незамеченными, хотя бы потому, что дело происходит в новом городе, где о каждом жителе, как известно, знают всю подноготную. Но если даже допустить возможность подобного факта, то он слишком вопиющ, чтобы оставаться объективным наблюдателем, как это получилось с Вами. В Вашем голосе не слышно осуждения беспризорности; скорее, пожалуй, наоборот – бросается в глаза некоторое любование ею»[4]. Действие в самом деле происходит в 1930-е гг., однако прямого указания на это в тексте нет, так что читателю, не обязанному знать биографию автора, рассказ мог показаться анахронизмом.
Редактор отмечал не только ошибки времени: «Но уже в этом рассказе через все его недостатки можно разглядеть те положительные стороны, которые и определяют Ваше дарование: любовь к детям, умение заглянуть в душу ребёнка, раскрыть его внутренний мир, его психологию. Там, где Вы изменяете этому, начинаются неудачи. Так получилось со второй частью рассказа. Обстановка детдома, куда в конце концов попадает Толька, выглядит бутафорной, а педагоги и воспитанники – до крайности схематичными. И если в первой части рассказа Вы не поскупились на дёготь, то ещё более щедрыми оказались на мёд. А всё оттого, что поторопились с перерождением своего героя. Поворот в беспризорнической психологии Тольки настолько стремителен, что вызывает недоверие»[5].
Другие рассказы: «Приятели», «Хозяйка лесной избушки», «Огоньки» и «Земляника» – Арон оценил положительно, но для сборника их не хватало. Тогда Виктор Петрович предложил «Гирманча находит друзей» и «Схватку»[6], о которых редактор написал следующее: «От «Схватки» я в восторге. Это, несомненно, лучшее из всего, что Вы прислали. Характер Лукашки выписан очень чётко. Много в нём настоящей доброты, человечности, горячей, хотя и суровой любви ко всему живому. Очень гуманный рассказ. И язык хорош. Вторая вещь слабее, особенно в конце, где говорится о пребывании Гирманчи в детском доме. Кое-где опять проскальзывают фальшивые нотки, о которых я уже писал в связи с рассказом «Жил на свете Толька». Но в «Гирманче» всё это легко поправимо. В целом же рассказ неплохой и работать над ним можно»[7].
Между корреспондентами установились приятельские отношения: Астафьев предложил Арону погостить на реке Яйве, левом притоке Камы, а редактор заявил своему «подопечному», что ему никак не миновать Москвы. Но встретиться не получалось, и бланк договора весной 1956 года был доставлен в Чусовой посредством почты. Текстовые правки в рассказах и другие вопросы, касавшиеся будущего издания (например, его названия), согласовывали тоже заочно: «Ваше предложение по поводу заглавия книги мне не совсем понятно. Почему «Новые тропы»? Какой смысл Вы вкладываете в это название? Хотелось бы, чтобы оно определяло основное направление книги, а направление это – дружба. В этом смысле «Приятели» кажется мне наиболее подходящим заглавием, но оно немного избито, а хотелось бы посвежее, пооригинальнее»[8]. Окончательное название «Тёплый дождь» сложно назвать оригинальным, но для книги рассказов, адресованных младшим школьникам, оно подходило больше, чем эпические «Таёжники», «Тайга-кормилица» или «У крутого поворота».
В издание планировали включить рассказы «Тёплый дождь» (ранее «Приятели»), «Хозяйка лесной избушки» (второе название «Сима»), «Огоньки», «Земляника», «Наследник» (ранее «Схватка», впоследствии «Наследство»), «Гирманча находит друзей» и «Васюткино озеро», каждый из которых, по мнению редактора, требовал серьёзной доработки.
С точки зрения Арона, самым удачным рассказом был «Наследник» – о стареющем охотнике Лукаше, пытавшемся передать своему племяннику Федьке любовь к тайге и своему промыслу: «Скажу одно: хочется, чтобы все рассказы были максимально приближены к уровню «Наследника». Это трудно, но надо постараться. А «Наследник» достоин того, чтобы на него равняться. Я не один раз думал, почему этот рассказ оставляет такое сильное впечатление. Найти ответ на этот вопрос было очень важно для меня. И я его, кажется, нашёл. Во-первых, потому что в центре рассказа интересный, многогранный, по-настоящему человеческий образ Лукаши. Во-вторых, потому что все компоненты рассказа подчинены раскрытию этого образа. Лукаша – личность необычайно интересная. Не биографией своей – хотя она должна быть богата приключениями – а внутренним своим содержанием. Это сильная, волевая натура, могучая и противоречивая, как сама природа. Лукаша и суров, и ласков, и мягок, и беспощаден. Но главное – он богат духовно. Какие только думы не отягощают его! Думы о жизни и смерти, о гордости и одиночестве, об алчности и щедрости, о жестокости природы и её доброте, о человеческой жестокости и доброте. Он заботится и о престиже охотника, и о судьбе племянника, и о судьбе тайги, которую он оставляет в наследство. Может быть, так и следовало бы назвать рассказ – «В наследство». Это правильнее, чем «Наследник», потому что герой-то не тот, кто наследует, а тот, кто передаёт наследство, т. е. Лукаша. И когда всматриваешься в образ Лукаши, то начинаешь видеть в нём нечто большее, чем простого охотника, бирюка. Это Человек во всей сложности и многогранности своего внутреннего мира. А получилось это потому, что в рассказе всё работает на характер: и язык, и пейзаж, и каждая деталь, и каждый поворот сюжета. И все думы Лукаши связаны между собой, их как бы рождает одна большая дума о наступившей старости»[9]. При этом редактор заметил, что монологи и размышления Лукаши слишком поэтичны, литературны, нехарактерны для речи таёжного охотника.
Серьёзные изменения претерпел рассказ «Гирманча находит друзей». Родители мальчика-эвенка Гирманчи погибли, спасая пассажиров тонущего парохода. Капитан привёз ребёнка в город и отдал в детский дом. Арону не понравилось, как показана встреча новичка: подстрекаемый другими детьми хулиган начал дразнить Гирманчу, за него вступился высокий мальчик с пионерским значком, всем стало неловко и чужака признали другом. Редактор предложил более реалистичную развязку сюжета, которая стала окончательной: «Посылаю Вам и «Гирманчу». В нём всё та же беда, что и раньше: слишком быстро меняется отношение ребят к Гирманче, а главное, перемена отношений слабо мотивирована. В существование паренька со значком не веришь, тем более не веришь в его авторитет. Тут сам Гирманча должен заставить себя уважать. Хотя бы кулаками. Вот примерный план, по которому можно было бы построить вторую половину рассказа. Нападки Кочана (прозвище хулигана – прим. авт.) вызывают ярость Гирманчи. В нём просыпается инстинкт дикаря (сделать это надо осторожно), он бросается с кулаками на Кочана и сбивает его с ног. Ребята наблюдают, но в драку, разумеется, не лезут. Ведь у них нет враждебного чувства к Гирманче, им просто хочется испытать его. Кочан вскакивает, но Гирманча снова сваливает его ударом. Ребята ликуют, сочувствие их переходит постепенно на сторону Гирманчи. На шум появляется Иван Ефимович (в рассказе Ефим Иванович, заведующий детдомом – прим. авт.). Он разводит драчунов, Кочана наказывает, а Гирманче делает выговор (тот, конечно, ничего не понимает) и уводит спать к себе в кабинет. На другой день приходит капитан проведать Гирманчу. Узнаёт о драке и о победе Гирманчи. Он в восторге от своего питомца: не оплошал, мол, в обиду себя не дал. Ребята же, узнав, что Гирманча дружит с настоящим моряком, окончательно становятся на его сторону и уже сами ищут его дружбы»[10].
После долгих споров о рассказе «Васюткино озеро» редакторы, поначалу считавшие его затянутым и малоинтересным, решили всё-таки, что детям будет полезно познакомиться с историей «маленького Колумба». От автора требовали усилить индивидуальность персонажа, увязать с ним множественные пейзажи и сократить текст: «В рассказе же Васютка не очень ясен. В нём много от мальчика вообще и мало от Васьки Шадрина. Ведь Васютка и боится не так, как все («сердце его замерло», «усиленно билось» и т. д.), и радуется по-своему, а не застывает в «умилении и немом восторге», и язык у него свой, как и [у] Лукаши, и отношение к природе особое. Последнее в рассказе особенно важно: природа здесь второй герой. И надо прямо сказать, для этого героя Вы не пожалели красок. Но, к сожалению, он не всегда отражает переживания главного героя, иногда пейзаж существует сам по себе, а в отдельных местах чем-то напоминает текст из учебника. Если в «Наследнике» природа неотделима от характеров Лукаши и Федьки, подчинена задаче их раскрытия, то здесь она порой выступает лишь как фон, на котором развёртывается действие.
Мне всё-таки кажется, что рассказ надо ещё сократить. Ведь по сюжету он очень прост, в нём нет ни сложной интриги, ни острых конфликтов. Мальчик пошёл в лес по шишки, увлёкся преследованием подстреленного глухаря и заблудился. Блуждая по тайге, он находит озеро, богатое рыбой и приводит к нему рыбаков. Вот, в сущности, и всё. Значит, главное в этом рассказе – ощущения и переживания Васютки, которые необходимо донести до читателя (это предложение подчёркнуто Астафьевым, на полях двойной вопросительный знак – прим. авт.). Значит, всё в рассказе: и язык, и пейзаж, и каждая деталь, и каждый поворот сюжета – должны быть подчинены этой задаче. Так ли это в действительности? Иногда так, а иногда и нет. Взять хотя бы начало. Какое значение имеет эпизод поездки на лодке и беседа Васютки с дедушкой? Ведь читателю важно знать только одно: бригада терпит неудачу, уловы стали хуже, надо искать новое место. И вот Васютка его находит. Сам по себе эпизод написан неплохо, но для повествования он не нужен, композиционно он выпадает из рассказа (Астафьев прислушался к совету и снял сцену в лодке – прим. авт.).
Я понимаю, что выполнить все мои пожелания – значит переписать, а может быть, и переосмыслить рассказ заново. Отдаю себе отчёт в том, что это практически нереально, и не смею требовать этого, тем более что во всём этом есть большая доля и моей вины: куда, мол, раньше смотрел. Но то, что можно сделать, давайте сделаем. Перечитайте заново весь рассказ в его первозданном виде (книжка, надеюсь, при Вас), попытайтесь конкретнее, яснее представить себе характер Васютки (так, как будто он Ваш сын) и с этой позиции попробуйте внести кое-какие исправления»[11].
От рассказов «Хозяйка лесной избушки» и «Земляника» Арон предложил вообще отказаться: времени на их обработку не оставалось, нужно было сдавать рукопись на иллюстрацию.
«Последний вариант мне не понравился, – писал Карл Давыдович о «Хозяйке». – Он получился каким-то лоскутным. Как будто к одному рассказу (на жёлтой бумаге) пришили другой (на белой). Поначалу это был рассказ о смелой девочке, которая перевезла через опасный порог доктора и больного. Так он и был задуман. Желая «углубить» характеры Вы придумали сентиментальный конец, который совсем не вяжется с логикой этих характеров. Я не думаю, чтоб Сима так уж болезненно переживала своё одиночество. Она из тех людей, которые быстро свыкаются с новой обстановкой и не способны на длительные переживания. Поплакала Сима, поплакала о матери, да и успокоилась. Не до печали ей: надо по хозяйству хлопотать и характер не тот. Человек, в котором слишком живые горькие воспоминания не стал бы предаваться им с такой охотой. И это хорошо, что Сима именно такая. И потому досадно, что в конце рассказа она вдруг становится другой. То же и докторша. В начале она воспринимается, как человек равнодушный, сочувствующий чужому горю из вежливости (утешает Симу, даже не замечая, что та вовсе и не плачет). Вы и сами рисуете её без особой симпатии к ней. Все эти её ахи и охи говорят отнюдь не в её пользу. И вдруг эдакое «толстовское» перерождение. Откуда ни возьмись появляется у неё тяготение к девочке, да ещё всем сердцем. И вот она уже хочет видеть Симу своей дочкой. А чтобы это перерождение как-то оправдать, придумывается ленинградская блокада – панацея от всех бед. Но Вы-то сами в перерождение докторши не верите и по-прежнему говорите о ней с иронией. «А Александра Карповна, приводя свою причёску в порядок, бормотала (слово подчёркнуто Ароном – прим. авт.): – Какие дети! Какое мужество!» (прямо как у дедушки Крылова: «Какие пёрышки! Какой носок!»). Интонация и язык всегда с головой выдаёт автора. Неслучайно этим вещам придаётся в литературе такое большое значение»[12].
Сравним две концовки рассказа.
До замечаний Арона: ««Лодка с белой отметиной на смоляном борту медленно поплыла вниз. Сима стояла на берегу и махала ей вслед рукой. Но вдруг она заметила, что за утёсом, как раз над её избушкой, снова парит коршун. Она сорвалась с места и быстро побежала в гору. Несколько минут спустя её белое короткое платьишко уже мелькало на перевале.
– Я бы хотела иметь такую дочку… – задумчиво сказала Александра Карповна, провожая взглядом маленькую тоненькую фигурку за перевал.
Дядя Костя посмотрел на неё внимательно, что-то хотел сказать, но, видимо, не решившись, промолчал, сделав вид, будто прислушивается к шуму реки у порога, который всё отдалялся, становился тише и тише…»[13].
После замечаний Арона: «Она остановилась, хотела помахать рукой этой большеглазой, ласковой и какой-то немножко чужой женщине. Но за утёсом, как раз над избушкой, снова закружился коршун. Сима быстро сорвалась с места и побежала в гору. Её тёмные от загара ноги ворвались в заросли цветов – марьиных кореньев – и следы девочки устлали яркие лепестки.
…Александра Карповна опустила глаза и заметила возле своих ног в кормовом отсеке два желтоглазых рубиновых цветка. Она взяла цветы, осторожно расправила смятые ногами Симы лепестки и, не зная, что дальше делать с цветами, поднесла их к носу. У больших, красивых цветов был родной для врача, лекарственный запах, а от тычинок, напоминающих сердечки, сыпалась жёлтая пыльца.
Шум порога, отдаляясь, становился тише, тише и уже сливался с шумом леса, спустившегося с гор к самой реке»[14].
Сняв несколько театральную реплику доктора о дочке и оставив женщину в молчаливой задумчивости с цветком в руке, автор попытался сгладить алогичность поведения этого персонажа и окончить повествование не прямолинейно, а придав ему философский тон. Вместе с тем писатель не просто сохранил мотив одиночества Симы, но усилил его: чтобы справиться со страхом во время переправы, девочка попыталась подумать о чём-нибудь весёлом, но вспомнила лицо мёртвой матери (ранее этой сцены не было).
Герои рассказа «Земляника» брат и сестра Ваня и Нюра узнали, что их друг железнодорожник Иван Павлович Соломин попал в больницу с серьёзной травмой, и решили угостить его первой земляникой. Потеряв ребят, их мама Надежда Николаевна тоже пришла в палату. Сначала рассказ очень понравился Арону: «Пожалуй, это лучшее из того, что Вы прислали. Хорошо, что Вы не «кричите» о таких чувствах, как дружба и любовь. Они требуют сдержанной интонации, разговора «вполголоса», а Вам это удаётся»[15]. Но за год работы с рукописью мнение изменилось: «По замыслу этот рассказ гораздо значительнее: шире, глубже, интереснее. Пафос его хорошо выражен в следующих Ваших словах: «Ни огнём, ни солнцем нельзя было отогреть их сердца, закоченевшие от старого горя. Человеческая теплота сильнее всякого огня, ярче солнца. И ребятишки, сами не зная того, согрели своим маленьким теплом, оттаяли этих людей, вернули им радость». Из этого следует, что в рассказе сильнее должна быть выдвинута линия взаимоотношений Надежды Николаевны и Соломина. Может быть, даже на первый план. Нужно, чтобы читатель видел их закоченевшие сердца и весь, так сказать, процесс «оттаивания», в котором ребята сыграли ведущую роль. В настоящем же виде рассказ не позволяет ни увидеть, ни почувствовать этого. Видимо, поэтому как-то не вяжется с содержанием рассказа лирическое отступление о возрождающейся природе. Помните, мы это ещё в прошлый раз заметили. Можно было бы, конечно, ограничить рассказ темой дружбы ребятишек с Соломиным. Но от этого он бы проиграл. Если бы Вам за оставшееся время удалось довести «Землянику» до её окончательного вида – было бы великолепно. Но боюсь, это будет Вам не под силу. Вот почему я и предлагаю исключить её из сборника. В дальнейшем мы могли бы вернуться к этому рассказу. Ведь настоящая Ваша книжка – первая, а не последняя. А «Землянику», ей-богу, надо переделать. Может получиться очень сильный рассказ»[16]. Виктор Петрович не захотел возиться с «Земляникой», рассказ был переиздан через сорок лет в составе пятнадцатитомного собрания сочинений в том же виде.
Замечаний к рассказу «Тёплый дождь» практически не было: «Конец лучше сделать таким же по-мальчишески сдержанным, как и весь рассказ. Пусть Валерий до конца останется скрытным, пусть до конца так и не решится признаться самому себе в зарождающемся чувстве. Пусть ворчит на уснувшую Нинку и в то же время не шевелится, боясь спугнуть её сон. А слова «но он всё так же, не мигая и тихо дыша, смотрел в треугольник ледореза и боялся, что дождь скоро кончится» лучше убрать. Так оно будет правдивее и тоньше»[17].
Приведённая цитата осталась только в рукописи. Сравнив первый и окончательный варианты рассказа, трудно вслед за автором не согласиться с правотой редактора.
Было: «Смеркалось. В ледорезе было темно и холодно. Они сидели молча, не шевелясь. Голова Нинки начала медленно клониться к плечу Валерия. Она задремала. Рука мальчика занемела от неподвижности, но он терпел и не двигался, боясь вспугнуть сон Нинки. А дождь всё шумел и шумел…»[18].
Стало: «Смеркалось. В убежище было таинственно и тихо. Ребята сидели молча. Глаза Нинки затуманились, начали закрываться, а голова склонилась на плечо Валерия. Она задремала. Валерий сидел, неловко подвернув ноги и сдерживая подступивший кашель. Рука, которой он опирался о крестовину, занемела, но он терпел, не двигался. Лицо его горело, вид был растерянный… А дождь всё шумел и шумел»[19].
Рассказ «Огоньки», который Арон первоначально хотел снять, попал в сборник практически без правки, нижеследующие суждения редактора поддержки у Астафьева не нашли: «Второе замечание касается заключительной части рассказа, где мальчики сидят у костра на берегу реки и хрумкают леденцы. Создаётся впечатление, что это происходит в какой-то другой вечер. Вряд ли уставшие до смерти ребята (Серёга и Андрюшка до глубокой ночи зажигали бакены на реке, подменяя заболевшего дедушку – прим. авт.) стали бы в ожидании картошки разжигать костёр бог весть для чего. Да и не так уж много леденцов у них было, чтобы хрумкать их весь вечер. Это место надо как-то прояснить. Может быть, и не стоит выводить ребят на берег. Ведь огоньки можно видеть и из окна, и с завалинки, наконец»[20].
Некоторые ошибки порождали неумышленный комический эффект. Как, например, логическая оплошность в «Огоньках»: «Ты как будто забыл, что рассказ ведётся от лица мальчишки десяти-двенадцати лет да к тому же наполовину деревенского. Где и когда он набрался таких выражений, как «разливается по телу», «там, где приглушённо шумит перекат», «затем выплывает третий, пятый, десятый», «ночную тишину вспугивает басистый гудок»? Уж не учится ли твой Серёга в Литинституте на заочном отделении?»[21]. Или двусмысленность в «Наследстве»: «Сколько раз читал и никогда не смеялся: рассказ-то ведь отнюдь не юмористический. А тут стал перечитывать и рассмеялся, да не где-нибудь, а в самом что ни на есть трагическом месте. Вот оно: «В тот день он опять пошёл в тайгу, а когда вернулся его Дуняша, исполосованная шомполами карателей, висела на дереве рядом с избушкой». Я представил себе, как на одном суку висит Дуняша, а на другом – избушка, и не мог удержаться от смеха. Пришлось исправлять на «возле самой избушки». Вот какие бывают казусы в нашем деле»[22].
В январе 1958 года первая московская книга Астафьева была наконец сдана в производство. «Так что будем надеяться, – писал ему Арон, – что с божьей помощью и Васютка, и Витька, и Лукаша, и Валерка с Нинкой, и Гирманча в мае-месяце увидят белый свет. Ну а если немного задержит типография, тоже не беда. Для обсуждения твоего творчества (речь идёт о возможном обсуждении кандидатуры Астафьева приёмной комиссией Союза писателей[23] – прим. авт.) будет вполне достаточно свёрстанных листов, ибо того, что написано пером, не вырубишь топором, а то, что отпечатано типографскими литерами, может вырубить лишь рука Всевышнего (имеется ввиду Главлит – главный цензурный орган в СССР – прим. авт.). Но Всевышнего более интересует взрослая литература, нежели детская, особенно такая безмятежная книжка, как «Тёплый дождь»»[24].
«Солдат и мать»
Астафьева тоже больше интересовала взрослая литература. Во время подготовки сборника он писал роман «Тают снега», о котором впоследствии старался не вспоминать, и рассказ «Солдат и мать», наоборот, очень дорогой для него.
По пути из госпиталя на фронт солдат остановился в недавно освобождённой деревне на ночёвку. Его удивило недружелюбие и нелюдимость хозяйки избы. Узнав от деревенского мальчишки, что она мать полицая, солдат всё же не перешёл в другой дом. Привыкшая ко всеобщему презрению женщина после разговора с нежданным гостем испытала небольшое утешение.
«Хозяйка осторожно подала мне руку, ровно боялась, как бы тут не было какого-нибудь подвоха.
– Ничего, мать, всё перемелется, – сказал я и никак не мог подобрать других нужных слов. Я помолчал, ещё раз тряхнул её руку и твёрже повторил: – Перемелется. Отойдут наши люди сердцем и простят тех, кто прощения заслуживает, – не злопамятные мы…
– Этим и живу, – ответила женщина, глядя в сторону»[25].
Через много лет на ВСХВ[26] он увидел птичницу и узнал в ней хозяйку избы – перемололось.
Одним из первых читателей рассказа, который сперва назывался «Материнские руки», осенью 1956 года стал К. Д. Арон: «Рассказ хороший, пожалуй, даже очень хороший, но я, честно говоря, ожидал большего. Это потому, что я заранее настроил себя на что-то очень драматическое. Пожалуй, рассказ таким бы и вышел, если бы шире показать угол, на котором развернулась драма. У Вас получилась драма одной женщины, отвергнутой миром. А в действительности это сильнее и глубже. Это драма людей, озлобленных и ожесточённых войной. Их-то и хотелось увидеть. Может быть, у меня какие-то повышенные требования, но мне почему-то эта тема представляется более развёрнутой. Рассказ я читал не как редактор, а как простой смертный»[27].
Любимым современным писателем Виктора Петровича со времён войны был Юрий Нагибин. Находясь на лечении в госпитале, рядовой Астафьев прочитал рассказ «Деляги» и с тех пор старался не пропускать новых публикаций. Нагибину – не только опытному литератору, но и члену редколлегии журнала «Знамя» – он решил поведать о себе в 1957 году и получил очень тёплый и воодушевляющий ответ: «Меня искренне обрадовало и глубоко взволновало Ваше горячее и доброе письмо. Спасибо Вам за него. Писем получаю я довольно много, а таких, чтоб захотелось ответить и поблагодарить, очень и очень мало. Я не читал, к сожалению, Вашей книги[28] (был бы от души признателен, если б Вы мне её прислали), но по одному Вашему письмо могу сказать, что в Вас бьётся горячее сердце писателя, и зря Вы наговариваете на себя бог весть что. Просто я больше извёл чернил, как выражался Маяковский, отсюда, конечно, известная литературная опытность, хотя ещё очень недостаточная. Но в писании рассказов, как и вообще, в любом литературном творчестве, главное – больше писать. Писать, не смущаясь неудачами, трудностями, марать бумагу без зазрения совести, и коль у человека есть душевный опыт (а у Вас он без сомнения есть), он обязательно выпишется. Это единственное, что я натвердо усвоил за пятнадцать лет литературной работы»[29].
Благодаря Нагибину рассказ «Материнское сердце» (название, как видим, поменялось) попал в портфель журнала «Знамя», и очень скоро на связь с автором вышел заведующий отделом прозы Виталий Уваров: «У меня есть только одно замечание: я бы рекомендовал убрать из рассказа ту часть исповеди, где мать говорит, что прятала какие-то отрезы… Если всё так просто, то нет тогда прощения матери, и все старания писателя вызвать в читателях сострадание к женщине, чей сын оказался предателем, не только напрасны, но и возмутительны. Думаю, что Вы здесь уступили привычному, несколько поверхностному представлению о вине родителей за поступки своих детей. Нет, здесь всё гораздо сложнее. Разве мы не знаем случаев, когда в одной и той же семье брат восставал против брата, дети против родителей? Эти сложности не нужно упрощать и в рассказе. Впрочем, тема, идея рассказа, думаю, в другом: мать несёт ответственность за своё дитя, несмотря ни на что, и велико её горе, когда дети не оправдывают святых надежд её»[30].
К обсуждению присоединился член редколлегии Евгений Сурков, считавший, что нужно сделать птичницу на ВХСВ и мать разными персонажами, а также убрать из текста упомянутые матерью отрезы. Первое требование кажется спорным, но со вторым не согласиться сложно: если бы автор оставил эти отрезы, то рассказанная им история не оглушала бы трагедией несчастной женщины, а озадачивала бы крайним убожеством её внутреннего мира.
И Нагибин, и Уваров смотрели на дело с оптимизмом, но через горнило редакционного контроля рассказ всё же не прошёл: писатель Павел Нилин, редактор отдела прозы Софья Разумовская и главный редактор журнала Вадим Кожевников высказались против публикации. К названным недостаткам добавился следующий: «Нет переживаний самого рассказчика, его отношения, реагирования на известие, что сын хозяйки, у которой он остановился, был полицаем. Если это был советский воин, то как же, почему он столь равнодушно, спокойно отнёсся к страшному всё же сообщению? Рассказу не хватает подлинных переживаний самого рассказчика, его поведения, а отсюда тех столкновений, смены чувств и прочего, что неизбежно должно было возникнуть у рассказчика с женщиной»[31].
Первоначально планировалось, что «Материнское сердце» войдёт в подборку из двух-трёх вещей, но присланные в довесок рассказы члены редколлегии сочли слабыми: «Сибиряк» грубоват и стереотипен, сюжет «Занозы» излишне прямолинеен, «Живая душа» оставляла впечатление недоработанной, концовка «Жил на свете Толька» фальшива.
Об одном из этих рассказов Уваров высказался подробнее: «Лучшим из них я считаю «Арию Каварадосси» – в нём только есть некоторый пережим в грубоватостях (это вообще Ваша манера) и ещё одно обстоятельство, которое меня весьма и весьма смущает. Понимаете, получается, что перед силой искусства враги становятся друзьями. Ой, дорогой Виктор Петрович, не так ведь всё это! Напротив – казалось бы, безобидное произведение искусства, и вдруг… какая борьба возникает вокруг него, сшибаются вдруг разные оценки, разные точки зрения, возникают споры и т. д. и т. д. Тем более не могло примирить искусство, даже самое высокое, нас с фашистами и их с нами. А в Вашем рассказе есть эдакий налётец примирения, умиротворения… И тем не менее я всё же рекомендую этот рассказ редколлегии»[32].
Сюжет разворачивается в мае 1944 года во время малоинтенсивных позиционных боёв против немецкой и итальянской армий. В одну из ночей над окопами зазвучала песня «Тёмная ночь» в исполнении советского солдата, а следом ещё одна – ария из оперы Пуччини «Тоска»… «И вдруг по ту сторону фронта послышались крики, непонятные слова: «Русс – браво! Италиана – вива! Пуччини – Каварадосси – Тоска – вива!..»»[33]. Это не понравилось немцам, и между партнёрами по «римско-берлинской оси» завязалась перестрелка.
Кожевников поддержал Астафьева, но попросил «подумать над рассказом, повернуть его, чтобы песни родили подвиг, чтобы в результате этих песен, когда по ту сторону окопов поднялась пальба, советские воины пошли в атаку»[34]. Писатель добавил в рассказ соответствующую деталь: «Мимо меня промчались люди; кто-то из них крепко, по-русски ругался и повторял: «Не трожь песню, гад! Не трожь…» Я не помню, как очутился среди этих людей и помчался навстречу выстрелам. Я тоже что-то кричал и строчил из автомата»[35], – но Нагибину и Суркову он не понравился и напечатан не был.
В марте 1959 года в «Знамени» рассмотрели очередной вариант «Материнского сердца» под новым названием «Солдат и мать». На этот раз Кожевников вынес положительный вердикт, но потребовал вновь объединить птичницу на ВСХВ и мать в одного персонажа и убрать грубости (например, «с актёрками небось сейчас, подлюга, забавляешься» или «напичкали в школе башку разной ерундой»).
Появление рассказа на страницах сентябрьского номера совпало с известием о зачислении Астафьева на Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького. Приём в СП в 1958 году, первая московская книга, первая публикация в московском толстом журнале, учёба на ВЛК стали, как бы банально это ни звучало, результатом тяжёлого труда. Среди произведений писателя уже были те, которые в будущем принесут ему заслуженную славу: рассказы «Васюткино озеро» и «Солдат и мать», повести «Перевал» и «Стародуб».
«Перевал» и «Стародуб»
Обязанные в силу своей профессии быть строгими к работам писателя, а то и вовсе отказывать в их публикации, Арон и Уваров искренне привязались к Астафьеву и расстраивались, если от него, то ли из-за скромности, то ли из-за обидчивости, долго не было вестей. «В каждом письме Вы считаете необходимым извиниться, – пенял ему Арон, – за то, что осмелились обеспокоить столь Высокую Особу, как я, как будто эта особа по меньшей мере секретарь ССП[36]. Мне всегда доставляет огромное удовольствие читать Ваши письма, и я каждый раз с нетерпением их жду»[37]. Или Уваров: «Одно время Вы довольно активно писали мне и присылали журналу свои рассказы. И вдруг замолчали. Почему? В чём дело? Не хочется думать, что причиной тому отклонение рассказов. Ведь Вы сами хорошо знаете, что всё это в порядке вещей и обижаться на такое нельзя. Короче, я очень бы хотел возобновить с Вами переписку, читать Ваши рукописи. Неужели даже простое общение со мной не нужно Вам?»[38].
В июле 1958 года Карл Давыдович отдыху на черноморском побережье предпочёл рыбалку и ночёвки на Чусовой и Лысьве. Из отпуска он привёз не только воспоминания о жарком уральском солнце, но и первую, только что написанную повесть Астафьева «Перевал», которая стала дополнительным козырем при приёме в СП.
Виктор Петрович долго не решался на этот шаг: «…мне предлагали вступать гораздо раньше. Но я мог действовать только наверняка, когда сам уже был уверен, что всамделишный писатель. Меня на фронте истрепали, изранили… Ещё не хватало здесь получать удары от графоманов вроде Бабаевского[39], чтобы они меня принимали со снисхождением. Вступал, когда было очевидно, что я – профессионал»[40].
Действительно, осенью 1957 года оргкомитет СП РСФСР отправил письмо сначала Астафьеву с предложением присылать свои рукописи, а затем – в пермское отделение СП СССР с просьбой его поторопить, но ответа не получил. Писатель созрел к весне следующего года. Согласно уставу кандидату нужна была рекомендация трёх членов СП, но на деле, в зависимости от авторитетности поручителя или по сигналу сверху, могли принять по одной или двум рекомендациям. Арон предложил обратиться к писателю Евгению Пермяку: «Во-первых, я его близко знаю, чего не скажу о Рыссе[41]; во-вторых, он сам как-то раз очень похвально отозвался о «Васюткином озере» и с удовольствием прочтёт твою книжку; в-третьих, он очень энергичен, напорист и если уж согласится дать рекомендацию, то сделает всё, чтобы она не осталась лежать в столе»[42].
В СП заинтересовались новой повестью Астафьева, и рукопись, которую привёз Арон, была присовокуплена к книгам, необходимым для вступления в организацию. На «Перевал» обратила внимание виднейший критик детской литературы Вера Смирнова и, как вспоминал Виктор Петрович в 1982 году, дала ему рекомендацию. К слову, Пермяк, прочитавший первые тридцать страниц (с его точки зрения, этого достаточно, чтобы судить о рукописи), остался повестью недоволен.
Согласование кандидатуры Астафьева происходило на фоне подготовки первого учредительного съезда писателей РСФСР, назначенного на декабрь 1958 года. Предполагалось, что Астафьева примут после съезда, но это случилось 1 октября 1958 года, когда СП РСФСР формально ещё не существовало. Во время заседания, на котором писатель не присутствовал, пробивной Пермяк должен был защищать его от возможных недоброжелателей, но, по выражению Евгения Андреевича, его приняли «на ура». Во избежание путаницы добавим, что, вступив в СП РСФСР, Виктор Петрович автоматически стал членом СП СССР, поскольку одна организация была подведомственна другой.
Тем временем рукопись вернулась в «Детгиз». Редактор литературы для старшего возраста Евгения Подкопаева высоко оценила повесть, но посчитала, что она больше подходит издательству «Молодая гвардия», работавшему не для детской, а для молодёжной аудитории: «И дело не в языке и не в трактовке отдельных образов. Дело в том, что написана она для взрослого читателя. Конечно, школьник, тем более старшеклассник, всё поймёт, хотя, возможно, и не очень заинтересуется (вещь-то не слишком сюжетная). Но он не сможет уловить и оценить то лучшее, что есть в этой повести: её глубокую думу о человеке»[43]. Против её решения выступила Вера Смирнова, в конфликт вмешался директор издательства Константин Пискунов, и рукопись передали другому редактору.
О повести узнали в журнале «Знамя», отношение к которому Астафьева, после бесплодных попыток напечататься, было прохладным. 26 ноября 1958 года ему писал член редколлегии Сурков: «С интересом прочёл отзыв о Вашей повести «Перевал». В пересказе рецензента она показалась мне очень занимательной, интересной. Какова её издательская судьба? Если Вы ещё не отдали её в какой-либо журнал, мы бы охотно с нею познакомились»[44].
Рукопись получили и прочитали довольно быстро, уже в новогоднем письме Арон, беседовавший с Уваровым о «Перевале», делился его мнением: «Он говорил, во-первых, о слабом ощущении духа времени – не внешних примет, а именно духа, который больше всего проявляется в характере героев и в их судьбах»[45].
События повести, основанной на детских впечатлениях Астафьева и посвящённой памяти его утонувшей матери, развиваются в Сибири в довоенное время. Мальчик Илька Верстаков живёт в таёжном посёлке лесозаготовителей с отцом-охотником, мачехой и единокровным братишкой.
«Во-вторых, он говорил, что начало повести несоразмерно с остальной его частью, что по объёму (не листов, а содержания) завязка слишком велика и представляет тему для отдельного рассказа. Но об этом мы тоже говорили ещё в Чусовом. Действительно, в первых главах основной акцент сделан на драме мачехи, не сумевшей найти своё счастье и потому изливающей злобу на Ильке. Там она – главный герой. Эта её драма внутренне никак не связана с темой трудового воспитания и уважения к труду, которой посвящена повесть в целом. Здесь, вероятно, важен сам факт столкновения между Илькой и мачехой, важен лишь постольку, поскольку он служит завязкой и даёт толчок дальнейшему ходу действия. Мне думается, что первые главы надо ужать, освободить их от некоторых психологических подробностей, сделав мачеху второстепенным, эпизодическим персонажем»[46].
Начальные главы об отношениях пасынка и мачехи, которые редакторы сочли затянутыми и вредными для композиционной целостности повести, были связаны с трагедией семьи Астафьева, а значит наиболее важными для него. Сокращать их он не хотел, тем более что это не гарантировало успеха – все рассказы, предлагавшиеся «Знамени», отвергались, несмотря на вносимые согласно пожеланиям редколлегии поправки.
Доведённый до нервного срыва постоянными скандалами с мачехой и безразличием отца, Илька Верстаков убегает из дома и скитается в лесу, пока не находит приют и поддержку у чужих людей. Здесь начинается приключенческая часть повести – с точки зрения Уварова и Арона, главная. Илька попадает в слаженный коллектив сплавщиков леса, зачищающих берега от брёвен, живёт в доме на плоту, помогает по хозяйству и осознаёт, что «если случится беда, надо бежать не от людей, а к людям»[47]. Путь мальчика лежит в родную деревню к бабушке и дедушке, которые воспитывали его после гибели матери, когда отец был в тюрьме.
«Третье, на что Уваров обратил внимание, было для меня новостью. Он говорил о том, что образ Ильки выглядит тускловатым на фоне сочных и колоритных фигур сплавщиков, что в первых главах он более индивидуализирован, как характер, что там его натура проявляется более резко и отчётливо. Честно говоря, я как-то не задумывался над этим, поэтому его замечание показалось мне интересным и заслуживающим внимания. Сейчас я уже подзабыл некоторые детали, но, возможно, он и в этом прав. Ведь, чего греха таить, Илька действительно оставляет меньшее впечатление, чем Исусик, дядя Роман и другие мужики. И не потому, что он написан плохо, а потому, что сплавщики написаны слишком хорошо. Выходит, Ильку надо подтягивать – ведь он как-никак главный герой»[48].
Стремительно начавшаяся подготовка книжного издания в «Детгизе» к январю 1959 года фактически сошла на нет. Заместитель главного редактора Борис Камир затягивал заключение договора, объясняя это безынициативностью самого писателя; сменившая предыдущего редактора Светлана Боярская грипповала, поэтому попытаться воздействовать на начальника не могла. Доискиваться до причин простоя Астафьев не стал: в феврале 1959 года он отдал повесть в Свердловское книжное издательство и журнал «Урал», которые пообещали издать её без купюр и повысить гонорар. Этот поступок вызвал гнев Арона: «Не знаю, как отражается свердловский климат на работе сердца и печени, но на мозги он действует явно неблагоприятно. Надо же додуматься до такого: забрать рукопись из Москвы и передать её в областное издательство. Добро бы тебе отказали или поставили перед тобой условия, которые ты счёл бы невыполнимыми. А то так – погнался за длинным рублём и за дешёвой славой. Я ещё мог бы тебя понять, если бы ты использовал предложение Свердловского издательства как орудие давления на «Детгиз». Но в этом случае тебе следовало написать не мне, а Боярской или Камиру, поскольку судьба твоей книги в их руках. От меня же благословения не жди по крайней мере до тех пор, пока не будет получен окончательный ответ из «Детгиза»»[49].
Редактора возмутило даже не само решение Астафьева (остыв, Карл Давыдович признал, что автор вправе распоряжаться вещью, как ему выгоднее, да и хорошие книги должны выходить не только в Москве), а то, как он стал вести свои дела: «Во всей этой истории не нравится мне тон, который ты взял. Ты по работе своей знаешь, как интонация влияет на содержание. То же самое получилось и здесь. Особенно явно это прозвучало в твоём последнем письме, где ты бравируешь рвачеством и аплодируешь скандальной славе. Ты скажешь, что я утратил чувство юмора и перестал понимать шутку. Нет, брат, не утратил и не перестал. Когда ты просишь меня помалкивать и не говорить ни о чём Светлане Николаевне – это не шутка. Ведь не просил же ты меня скрывать тот факт, что «Васюткино озеро» уже выходило отдельной книжкой[50]. Правда, я не стал никому об этом говорить, но ты к этому абсолютно непричастен. Кстати, Светлана Николаевна знает о том, что ты собираешься издавать повесть в Свердловске. Я сказал ей об этом, не зная, что вопрос уже решён, и рассчитывал этим подстегнуть её и Камира с заключением договора. Предупреждаю тебя об этом, чтобы ты не поставил себя в глупое положение. Ведь природа, одарившая тебя талантом писателя, забыла одарить тебя талантом дельца. И не быть тебе ни дельцом, ни подлецом, как бы ты этим ни кокетничал»[51].
Случившееся не повлияло на дружеские отношения между редактором и писателем. Более того, во время конфликта они активно обсуждали новую повесть, которая, как и любимый цветок Астафьева, называлась «Стародуб».
В июле 1958 года на Урале Виктор Петрович поделился с московским гостем замыслом рассказа «Култыш» из жизни сибирских староверов. На берег реки Зырянихи[52] вместе с брёвнами разбившегося о гранитный мыс плота выбросило испуганного восьмилетнего мальчика с раздробленной кистью левой руки. Суеверные жители кержацкой деревни Вырубы, увидев в происшедшем дурной знак, решили избавиться от чужака, но его защитил, а потом и усыновил охотник Феофан по прозвищу Каторжанец – человек суровый и упрямый. Имея в деревне дом и семью, но презирая домашних и деревенских за мракобесие и лицемерие, жил он в основном в тайге. Прошли годы: на деревню обрушился голод, родной сын давно умершего Феофана Никон[53], человек расчётливый и алчный, выведал у своего сводного брата Култыша, ставшего охотником, что на его солонцах кормится маралуха с детёнышем. По закону тайги, исповедуемому Култышом, убивать их, пока телёнок не окреп, нельзя, но Никон, подпоив брата, устремился в тайгу, чтобы добыть зверей и раздать мясо голодавшим односельчанам. Им двигала не забота о «своих», а выгода: мечтал Никон Феофаныч о мельнице, да одному такое строительство не поднять. Однако суров таёжный закон: не будущее богатство ожидало его, а скорая смерть от истощения на лесных просторах.
К декабрю 1958 года замысел оформился в повесть, получившую название «Таёжный закон». Симпатии автора, безусловно, на стороне Култыша, но Арон рассудил иначе: «Прочитал я его с большим интересом. Написан он здорово: великолепный язык, очень зримо передана обстановка дикости и суеверия, хоть и чересчур мрачновато. Но вот с Култышом ты, братец, напутал. И притом здорово. Не тот Култыш у тебя получился. Не влюблённый в тайгу охотник, а чёрствый фанатик и мизантроп, для которого жизнь марала дороже жизней голодающих односельчан и который своей нарочитой медлительностью погубил попавшего в беду человека, пусть плохого, ненавистного, но всё-таки человека, беззащитного, мучимого голодом и болезнью, уже достаточно наказанного за своё стяжательство и кощунство над природой (протрезвев, Култыш мог спасти Никона, потому что знал, где его искать, но не хотел – прим. авт.). Как хочешь, а Никон со всей его кулацкой психологией человечнее Култыша. Да, он нарушил древний закон тайги: он убил марала на чужих солонцах и за это был жестоко наказан. Но есть, мне кажется, ещё и другой таёжный закон, обязывающий выручать всякого, кто заплутался в тайге. Почему же Култыш, нарушивший этот закон, остаётся безнаказанным и даже возводится на некий пьедестал?»[54].
Редактор хотел увидеть социальную драму о том, что гуманизм выше ненависти, о том, как человек поднимается над своей обидой, а прочитал охотничью повесть о противостоянии двух братьев. Феофан любил Култыша, а родного сына презирал. За это Никон ненавидел Култыша и, чтобы причинить ему боль, обманом женился на его возлюбленной, пробудив ответную ненависть. Когда природа наказала Никона за корыстолюбие и варварство, Култыш не вмешался.
Озлобленности Култыша и жадности Никона Арон противопоставляет человеколюбие Феофана, спасшего мальчика от диких односельчан, и милосердие Клавдии, которая не любила мужа, но заставила Култыша, хотя и с опозданием, отправиться на его поиски. Через эту героиню Арон и предложил облагородить и возвысить Култыша: «Не развить ли тебе линию Клавдии, не сделать ли её в некотором смысле «лучом света в тёмном царстве», женщиной, которая интуитивно тянется к Култышу, надеясь найти в нём поддержку. Ведь жизнь в доме Никона здорово надломила её, но, как я понимаю, не сломила. А Култыш тоже тянется к ней, как к чему-то светлому, и, может быть, даже в каком-то случае берёт её под защиту. Конечно, ни о какой любовной драме не может быть и речи – это банально и глупо: какая там может быть любовь у старика-бирюка. Но люди воспринимают их отношения по-другому: они уверены в том, что между Култышом и Клавдией имеется греховная связь. Они не понимают, конечно, что Култыш и Клавдия одиноки в этом мире темноты и стяжательства. Всё это у тебя намечено, но не развито. Если же это развить, повесть получит социальное звучание и тем сильнее прозвучит последняя сцена»[55].
Благодаря исправлениям взаимоотношения главных героев проявились рельефнее. Хлёсткие слова, сказанные Клавдией Култышу, практически повторяют комментарий Арона: «За то, что он таёжный закон нарушил, – казните, но в лесу бросать человека никакой закон не дозволяет. Да и голод его туда погнал. Голод! Разумей это! А-а, где тебе!»[56]. Шедший по следу Никона Култыш начал сомневаться в своей правоте, но перебороть себя и удержаться от злорадства, обнаружив покойного брата, всё-таки не смог. На похоронах он был обвинён в смерти Никона и, дав людям, которых попытался было понять, суровую отповедь, навсегда ушёл в тайгу. Примирения не произошло.
Вскоре пробил час и для Култыша. Клавдия нашла его в чистой рубахе со стародубом в руке. Такой же цветок она хранила за иконой – подарок Култыша на несостоявшееся сватовство. Это же слово Астафьев утвердил в качестве финального названия.
Повесть о старообрядцах – даже показанных в неприглядном ключе – была далека от канонов соцреализма, поэтому в январе-феврале 1959 года писатель ввёл в дореволюционный сюжет интерлюдии из современности: теперь историю Култыша рассказывал младший брат Клавдии старый бакенщик Изот, а слушали его комсомольцы, приехавшие на Зыряниху строить гидроэлектростанцию. Времена первобытного хаоса и сектантства позади, в Вырубы пришло электричество и радио, скоро здесь появится водохранилище, вокруг которого возникнут новые города и заводы. В своих попытках наполнить «Стародуб» оптимистическим пафосом автор явно перестарался. Конечно, редактор это заметил: «Хуже дело с теми кусками, которые предназначены служить связующим между прошлым и настоящим. Тут – ты и сам это чувствуешь – многое шито белыми нитками. Есть внешние приметы современности и только. Образы людей схематичны. О характерах и говорить не приходится. Да их и невозможно было создать за такой короткий срок. Я чувствую, ты и сам писал это без вдохновения. Это особенно ощутимо в сравнении с теми поправками, которые ты сделал по основному сюжету. Они не кажутся заплатками, хоть ты их и делал тоже наскоро. В общем, плюнь на всё и шли в «Знамя». Там люди головастые – статьи пишут, в членах состоят, не то что наш брат рядовой редактор с трёхлетним стажем»[57].
В журнале «Знамя» интересовались не только рассказом «Солдат и мать», но и «Стародубом», однако Астафьев отправил туда лишь рассказ. «Ты правильно сделал, что не стал возиться с «Култышом» (позволь уж мне называть его по-старому – как-то привычнее), – размышлял Арон в следующем письме. – Никакое обрамление не сделает этот рассказ современным»[58].
В 1959 году повесть вышла без изменений в пермском литературно-художественном альманахе «Прикамье». Через год Виктор Петрович в очередной раз отредактировал её, убрав современную линию, и «Стародуб» обрёл окончательный вид. По богатству языка Астафьев считал это произведение лучшим.
С годами писатель стал строже и критичнее. Замечания редакторов он часто воспринимал – и часто справедливо – как попытки перестраховаться и не получить нагоняй от руководства. Но с Карлом Ароном и Виталием Уваровым ему, конечно, повезло. «Мне меньше всего свойственно болезненное отношение к критике, – писал Арон, – если она, разумеется, здравая и зиждется на уважении и доверии. Кроме того, мне всегда бывает немного досадно, когда автор безоговорочно принимает все замечания редактора. В этом чувствуется какое-то безразличие к своему труду, а это всегда неприятно. Так же, впрочем, как и пустое упрямство. «Докажи свою правоту – и я готов признаться в том, что заблуждался». Таков мой девиз, что ли»[59].
Повесть «Перевал» в 1975 году вместе с «Последним поклоном», «Кражей», «Пастухом и пастушкой» была отмечена Государственной премией РСФСР им. М. Горького.
Издания рассказа «Васюткино озеро» не поддаются подсчёту, поскольку он вошёл в школьную программу по литературе для пятого класса.
Были бы возможными эти достижения без Карла Арона и Виталия Уварова? Хватило бы автору терпения раз за разом перелопачивать свои рассказы и повести, если бы не их чуткость и требовательность? Стал бы Васютка Шадрин героем для всех мальчишек? Поражались бы мы парадоксам бытия, читая «Солдат и мать»?
Конечно, талант и упорный труд пробьют дорогу. Но важно, чтобы в начале творческого пути автору повстречался внимательный и профессиональный редактор. Недаром ведь, чествуя олимпийского чемпиона, вспоминают его первого тренера.
Автор: зав. сектором «Интеллект-центр» Мемориального комплекса В. П. Астафьева Евгений Парфёнов
[1] Ныне Пермский край.
[2] Ростовцев Ю. А. Виктор Астафьев. – М.: Молодая гвардия, 2014. С. 137.
[3] КККМ ОФ 12687/1. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 31.10.1955.
[4] КККМ ОФ 12687/2. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 30.12.1955.
[5] Там же.
[6] Рассказы «Васюткино озеро», «Приятели», «Хозяйка лесной избушки», «Огоньки», «Гирманча находит друзей» и «Схватка» в том виде, в котором Астафьев предоставил их на суд редакторов «Детгиза», можно прочитать в сборнике «Огоньки» (Молотов: Кн. изд-во, 1955), «Земляника» – в сборнике «До будущей весны» (Молотов: Кн. изд-во, 1953).
[7] КККМ ОФ 12687/3. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 24.02.1956.
[8] КККМ ОФ 12687/4. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 05.04.1956.
[9] КККМ ОФ 12687/9. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 30.12.1956.
[10] Там же.
[11] Там же.
[12] КККМ ОФ 12687/11. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 05.03.1957.
[13] Астафьев В. П. Огоньки: рассказы. – Молотов: Кн. изд-во, 1955. С. 69–70.
[14] Астафьев В. П. Весенний остров: рассказы. – Пермь: Кн. изд-во, 1964. С. 61.
[15] КККМ ОФ 12687/2. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 30.12.1955.
[16] КККМ ОФ 12687/10. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 15.01.1957.
[17] КККМ ОФ 12687/14. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. [1957].
[18] Астафьев В. П. Огоньки: рассказы. С. 45.
[19] Астафьев В. П. Весенний остров: рассказы. С. 85.
[20] КККМ ОФ 12687/14. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. [1957].
[21] КККМ ОФ 12687/40. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. [Октябрь] 1957 года.
[22] КККМ ОФ 12687/19. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 1957.
[23] Далее СП.
[24] КККМ ОФ 12687/22. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 28.01.1958.
[25] Астафьев В. П. Стародуб: повесть и рассказы. – Пермь: Кн. изд-во, 1960. С. 90–91.
[26] Всесоюзная сельскохозяйственная выставка.
[27] КККМ ОФ 12687/7. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. [Сентябрь 1956 года].
[28] Вероятно, речь идёт о книге «Огоньки».
[29] КККМ ОФ 12726/2. Письмо Ю. М. Нагибина В. П. Астафьеву. [1957 год].
[30] КККМ ОФ 12695/11. Письмо В. С. Уварова В. П. Астафьеву. 10.01.1958.
[31] КККМ ОФ 12695/13. Письмо В. С. Уварова В. П. Астафьеву. 28.02.1958.
[32] Там же.
[33] Астафьев В. П. Стародуб: повесть и рассказы. С. 175.
[34] КККМ ОФ 12695/14. Письмо В. С. Уварова В. П. Астафьеву. 18.03.1958.
[35] Астафьев В. П. Стародуб: повесть и рассказы. С. 176.
[36] Союз советских писателей.
[37] КККМ ОФ 12687/12. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 09.03.1957.
[38] КККМ ОФ 12695/18. Письмо В. С. Уварова В. П. Астафьева. 10.11.1958.
[39] С. П. Бабаевский (1909–2000) – советский писатель и журналист.
[40] Ростовцев Ю. А. Виктор Астафьев. С. 132.
[41] Е. С. Рысс (1908–1973) – советский писатель, автор историко-приключенческих и детективных книг.
[42] КККМ ОФ 12687/15. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 04.05.1958. (Письмо ошибочно датировано адресантом 1957-м годом.)
[43] КККМ ОФ 12687/31. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 1958.
[44] КККМ ОФ 12695/10. Письмо Е. Д. Суркова В. П. Астафьеву. 26.11.1958.
[45] КККМ ОФ 12687/32. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 31.12.1958–03.01.1959.
[46] Там же.
[47] Астафьев В. П. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 2. Повести. – Красноярск: ПИК «Офсет», 1997. С. 108.
[48] КККМ ОФ 12687/32. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 31.12.1958–03.01.1959.
[49] КККМ ОФ 12687/35. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 25.02.1959.
[50] Васюткино озеро: рассказ. – Молотов: Кн. изд-во, 1956. – 47 с.
[51] КККМ ОФ 12687/37. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 08.04.1959.
[52] В статье рассматривается ранняя редакция повести «Стародуб» (Астафьев В. П. Собрание сочинений: в 15 т. Т. 13. Весёлый солдат. Варианты. Отрывки. Пьесы. Киносценарии. Из тихого света. С. 337–408). В новой редакции (Там же. Т. 2. Повести. С. 109–180) у реки другое название – Онья.
[53] В новой редакции Амос.
[54] КККМ ОФ 12687/32. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 31.12.1958–03.01.1959.
[55] КККМ ОФ 12687/33. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 20.01.1959.
[56] Астафьев В. П. Стародуб: повесть и рассказы. С. 67.
[57] КККМ ОФ 12687/36. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 09.03.1959.
[58] КККМ ОФ 12687/37. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 08.04.1959.
[59] КККМ ОФ 12687/11. Письмо К. Д. Арона В. П. Астафьеву. 05.03.1957.
