Жизнь и творчество Виктора Астафьева неразрывно связаны с его малой родиной. Самые искренние страницы «Последнего поклона», «Оды русскому огороду» и «затесей» проникнуты любовью к родному селу писателя Овсянке и его жителям. «Любил я и люблю, – пишет Виктор Петрович накануне своего пятидесятилетия, – родных моих гробовозов (я уж по старинке буду называть земляков своих – привычней как-то, хотя и корябает ухо) – гулеванов, зубоскалов, посказителей и драчунов, которые и в работе вели себя, как в драке, всё с налёту делали, рывком, махом, и ещё пели очень здорово, пели и плакали – это уж непременно: сентиментальный в гулянке народ»[1]. Вместе с тем сколько боли и гнева, обращённых к городским и деревенским обитателям приенисейских просторов, разлито по статьям и интервью: «Нет, злым я не был никогда. Даже в худшую пору своей жизни. Но и добреньким быть уже не могу. Надоело писать про цветочки, надоело птичек воспевать. До того довоспевался, что ни коростеля, ни жаворонка, ни перепёлки… Всех поотравили. Вороны да сороки остались…»[2]. Как видим, сыновьи чувства к Сибири, вдали от которой он прожил половину жизни, выражались по-разному. Но все эти годы он не переставая думал о ней и мечтал о возвращении.

Переезд из Вологды в Красноярск в 1980 году стал не только эпизодом частной жизни Астафьева и не только важным событием для литературного сообщества этих городов, но и фактом истории Красноярского края вообще. Человек, которому исполнилось уже 56 лет, привыкший к определённому уровню комфорта, отринул упорядоченную жизнь, был готов пожертвовать семьёй и решился переселиться не в Москву или Ленинград, как подобало бы успешному писателю и лауреату Государственных премий РСФСР и СССР, а за четыре тысячи километров – в Красноярск, в Сибирь! Чтобы отважиться на такое, нужно иметь серьёзные причины.

Чем же был для него родной край и как созревало решение вернуться?

Виктор Астафьев родился 22 марта 1924 года[3] и прожил в Красноярском крае (сначала в Овсянке, потом в Игарке, потом в Красноярске) восемнадцать лет. Эти годы вместили в себя немало по-настоящему горьких событий: раскулачивание и ссылку в Игарку семьи деда Павла Яковлевича Астафьева; лагерный срок отца Петра Павловича, который он отбывал на строительстве Беломорканала; гибель матери Лидии Ильиничны, утонувшей в Енисее; бродяжничество и детский дом в Игарке, куда его в поисках лучшей доли вывез отец, вернувшийся из заключения и создавший новую семью. Окрашенное в трагические тона детство тем не менее стало для него самой счастливой порой жизни – в первую очередь благодаря бабушке по материнской линии Екатерине Петровне Потылицыной, заменившей мальчику мать и воспетой в «Последнем поклоне».

В октябре 1942 года Виктор Астафьев ушёл на войну. 18 сентября 1944 года боец 92-й гаубичной бригады 17-й артиллерийской дивизии прорыва РГК, согласно записи в военном билете[4], был тяжело ранен в левое предплечье и правый глаз. После долгого лечения Астафьев служил в нестроевых частях и в июле 1945 года оказался в 28-м военно-почтовом сортировочном пункте в селе Станиславчик Винницкой области УССР, где познакомился с Марией Корякиной, служившей в военной цензуре. 26 октября молодые люди поженились и вскоре уехали на родину девушки – в город Чусовой Молотовской области[5].

Мария выросла в бедной, но большой и сплочённой семье, поэтому молодожёны смогли найти приют под родительским кровом. У Семёна Агафоновича и Пелагии Андреевны Корякиных было девять детей, двоих из которых – сыновей Анатолия и Валериана – забрала война, ещё четверо – Сергей, Мария, Калерия и Азарий – стали её участниками, хотя последний, по воспоминаниям Марии Семёновны, был призван, но, демобилизованный по болезни, до фронта не доехал.

Виктор определился дежурным по вокзалу на станции Чусовской[6], а Марию приняли экономистом в Горпромсоюз[7]. Жили в тесноте, да не в обиде всемером: родители, Мария с мужем, её братья Азарий и Василий, сестра Таисия. Мир в семье нарушился после возвращения домой Калерии, с которой у Мили (так в семье называли Марию Семёновну) всегда были сложные отношения: «С Калерией мы и в детстве жили не очень дружно – я в семье средняя, и писала о том, что меня то считали уж большой, то ещё маленькой, – так в делах, так в обновках и во многом другом. А Калерия (которая была старше Марии всего на два года, т. е. тоже относилась к «средним» – прим. авт.) вроде всё как бы на привилегии: ей всё в первую очередь, если что получше да что полегче…»[8]. Военные пути двух сестёр были схожи: обе ушли добровольцами в сорок третьем (Мария в апреле, Калерия в июне), обе служили контролёрами военной цензуры (в разных частях), обе вышли замуж. Отношения между свояками – рядовым Астафьевым и офицером Отдела контрразведки «Смерш» Петром Хорошуновым – предсказуемо не сложились: своенравный контрразведчик вёл себя в доме по-хозяйски и считал ниже своего достоинства даже разговаривать с младшим по званию «родственником»; Виктор же, прошедший школу жизни на улице и в интернате, перед капитаном не пасовал и к его военным заслугам относился скептически: мол, в тылу трофейное добро скапливал, а не шпионов ловил. Ситуация, осложнившаяся тем, что Хорошуновых (Калерия 9 февраля 1946 года родила мальчика) вселили в комнату, которую занимали Мария и Виктор, а им выделили лежанку за печкой, привела к отъезду Астафьева в Красноярск – впервые после войны. 23 марта 1946 года сестра Каля умерла. Незадолго до трагедии Виктор вернулся в Чусовой, а Пётр, похоронив жену и забрав с собой свидетельство о браке, наоборот, вскоре уехал продолжать службу, оставив полуторамесячного сына Толю на попечении Корякиных.

Виктор устроился кладовщиком в артель «Металлист»[9], а Мария перешла плановиком в артель «Трудовик»[10]. Радости и несчастья сменяли друг друга; последних, увы, было больше. 2 сентября 1947 года от диспепсии умерла их полугодовалая дочь Лида, 22 сентября покончил с собой младший брат Марии Василий. Доведённый до нервного истощения («…устал тогда таскать на кладбище покойников»[11], – пишет Мария Семёновна), Астафьев вновь засобирался в Сибирь. Формально он уехал провожать неродную бабушку (мачеху отца) Марию Егоровну Астафьеву, которая приезжала ухаживать за ребёнком, но обоим супругам было понятно, что дата его возвращения и сама возможность возвращения под большим вопросом. Этот отъезд спустя годы рассматривался Виктором Петровичем как попытка переезда: «Женщина с виду добрая и самоотверженная, она (М. С. – прим. авт.) ни разу в жизни не поддержала меня в крутых изменениях и шагах решительных и крайне нужных, таких, как уехать из гиблого Чусового (я уехал, она осталась, я спасовал и вернулся в 1948 году)»[12], а в Марии Семёновне укрепил вечное опасение: «Господи! 35 лет живём, и не было года без угрозы, что бросит, уедет, оставит лавку с товаром…»[13]. Виктор не рвал отношения с женой полностью, писал ей письма, но вернулся только весной 1948 года, получив из Чусового телеграмму о рождении дочери Иры. А в феврале-марте 1951 года, после публикации в нескольких номерах газеты «Чусовской рабочий» рассказа «Гражданский человек» «родился» писатель Виктор Астафьев.

В дальнейшем он довольно часто приезжал в Сибирь, присматривался, взвешивал, но до второй половины семидесятых практических шагов для того, чтобы обосноваться здесь, не предпринимал. Тем не менее некоторые визиты имели важные последствия. Например, в 1957 году Виктор Петрович был откомандирован московским журналом «Смена» на строительство Красноярской ГЭС для написания репортажа. Именно тогда у него возник замысел книги о детстве, которая впоследствии стала повестью в рассказах «Последний поклон» и пополнялась новыми главами более тридцати лет.

Постепенно расширялся круг сибирских знакомств. В 1950-х гг. у писателя установились доверительные отношения с журналистом, автором рассказов и пьес Иваном Степановым, который жил в Ачинске, а в 1968 году переехал в Краснотуранск. Они были в курсе семейных и творческих дел друг друга и, разумеется, обсуждали возможность возвращения Астафьева в Сибирь. 2 июля 1965 года Виктор Петрович писал из Перми (переезд в этот город состоялся тремя годами ранее): «Кстати, я совсем склонился к мысли переехать на Родину, обменять квартиру и прочее. […] Ещё лет пять-шесть, и уже не поднять задницу будет от Уральского камня»[14]. Он также беспокоился, как сложатся отношения с руководством красноярской писательской организации. Иван Сергеевич отвечал другу с осторожностью: «По поводу твоего переезда в Красноярск. Не знаю, что и сказать, однако и не восторгаюсь. Тебе видней. Пишешь ты отлично, и никакая нечисть не сможет помешать тебе. Но чувство родины – большое чувство, и его ничем не заменишь»[15]. В этом же письме Степанов спрашивал, ездил ли Астафьев на семинар молодых писателей Восточной Сибири и Дальнего Востока, состоявшийся в Чите в том же сентябре. Это совещание стало важным событием для отечественной литературы, там впервые громко прозвучали имена Валентина Распутина и Александра Вампилова, а Виктор Петрович был руководителем одного из двенадцати творческих семинаров, на которых обсуждались рукописи начинающих прозаиков, поэтов и драматургов. В Чите он познакомился с новосибирским литературоведом Николаем Яновским, в тот момент заместителем главного редактора журнала «Сибирские огни». Переписка, завязавшаяся между ними в связи с публикацией в журнале повести «Кража», стала началом крепкой дружбы, длившейся до смерти Николая Николаевича в 1990 году. Степанову же Виктор Петрович ответил следующее: «Познакомился я уже в пути назад с Зорием Яхниным из Красноярска, говорил о переезде. Он, конечно, «за», но тоже предупреждает, что тут всякое может быть. Ну, пока не к спеху, а уж помирать всё равно на Родину приеду»[16]. В словах Яхнина, пусть и переданных косвенно, тоже чувствуются недосказанность и беспокойство. Возможно, это связано с эпизодом, упомянутым (правда, с чужих слов) в воспоминаниях редактора Красноярского книжного издательства Виктора Ермакова: «А недавно я узнал, что после литературных курсов (в 1961) он хотел уже как известный писатель приехать на родину, но местные писатели (кто тогда был в Союзе писателей) собрали правление и ему «в глаза» отказали»[17]. Ну а мотив обретения последнего пристанища именно в Сибири и боязнь быть похороненным вдали от неё будут усиливаться в его письмах год от года.

Между тем в феврале 1969 года Астафьевы покинули Пермь, и конечным пунктом их следования неожиданно стала Вологда. Поэт Алексей Домнин сообщал писателю, как окружающие реагировали на его отъезд: «А переживает вся Пермь, и актёры, и художники, все. Встретишь знакомого, тут же спрашивает – почему? Как случилось?»[18]. Писатель из Свердловска Леонид Фомин недоумевал: «Было бы вполне понятно, если бы ты уехал, скажем, в Красноярск. Но ведь о Вологде ты никогда не думал и не вспоминал до прошлого года»[19]. Действительно, в июне 1968 года вологодские писатели пригласили Виктора Астафьева, курянина Евгения Носова (лучшего друга Виктора Петровича ещё с Высших литературных курсов при Литературном институте им. А. М. Горького, Астафьев учился там в 1959–1961 гг.), ленинградца Фёдора Абрамова в гости и организовали поездку на теплоходе от Вологды до Великого Устюга. Астафьев до глубины души был впечатлён природой и культурой Русского Севера, который увидел впервые, и сплочённостью своих коллег по перу. Тем горше было возвращаться на Урал, так и не ставший для него родным. Кроме, разве что, избушки в деревне Быковке, из которой 1 сентября 1968 года он писал прозаику Виктору Старикову: «Звали меня опять ребята в Вологду. И хорошие они ребята, и город приятный, а всё же поеду я на родину в Сибирь»[20]. Но благоприятная творческая среда и соратники, которых он обрёл в лице Василия Белова, Николая Рубцова, Александра Романова, Виктора Коротаева, Ольги Фокиной, в тот момент оказались нужнее. 3 августа 1969 года уже из Вологды он писал Яновскому: «Рад, ещё раз рад, что забрался я в такую Вологду, где оставалась ещё часть русского характера, говора, природы и исконной старины. Тут и доживать буду, никуда больше не тронусь – от добра добра не ищут»[21]. Увы, эти слова вызваны не обретённым наконец покоем, а тяжёлой летней поездкой на родину: Красноярск встретил известиями о самоубийстве поэта Игнатия Рождественского, который был учителем Астафьева в Игарке, и о том, что сводного брата Николая с подозрением на рак госпитализировали на операцию.

Большое участие в красноярских делах Виктора Петровича принимали упоминавшийся выше редактор Виктор Ермаков и писатель Николай Волокитин. Друг с другом они познакомились на семинаре молодых литераторов в Красноярске в декабре 1966 года, там же впервые увидели Астафьева, приглашённого в качестве руководителя, но личного общения не случилось: Ермаков затерялся в толпе, которой всегда был окружён знаменитый писатель, а Волокитин и вовсе постеснялся подойти к мэтру. В 1970 году в журнале «Сибирские огни» была опубликована первая повесть Волокитина «На реке да на Кети», которую он, живший в селе Казачинском и работавший редактором районной газеты, отправил в Вологду на оценку. Астафьев решил поддержать молодого автора, написал положительную рецензию для «Литературной газеты» и выразил желание в следующем году побывать у него в гостях.

Поездка в Сибирь летом 1971 года получилась очень мрачной и тягостной. Седьмого мая в Канске была отравлена своим мужем двоюродная сестра писателя Лия, дочь тётки Августы Ильиничны, и Виктор Петрович, приехав в Красноярск, как раз попал на её поминки – на Троицкую родительскую субботу, которая в 1971 году пришлась на 5 июня, и на 40 дней. Потом поехал в село Ярцево навестить брата Николая, онкологическое заболевание которого давно подтвердилось и прогрессировало. 26 июня в Красноярске повесился другой Николай – сын бабушки Марии Егоровны Астафьевой. Саму бабушку через какое-то время поместили в дом престарелых, она скончалась 16 февраля 1972 года. Летом же семьдесят первого Виктор Петрович писал жене: «Как только определю бабушку, уеду куда-нибудь в лес или на реку»[22]. Две июльские недели, проведённые Астафьевым в Казачинском у Волокитина, смягчили, насколько это было возможно, гнетущую тоску: он читал, составлял букеты из таёжных цветов, купался в реке Чёрной, побывал на Казачинском пороге и в Енисейске, а по вечерам подолгу беседовал с гостеприимным хозяином. В этом же году состоялось фактическое знакомство с Ермаковым – с ним наладились не только приятельские, но и рабочие отношения, поскольку Виктор Иванович как редактор курировал выход книг писателя в Красноярском книжном издательстве.

В 1972 году Виктор Петрович задумал и написал повесть, непосредственно связанную с детством в доме бабушки Катерины – очень нежную, грустную, наполненную философскими и лирическими размышлениями. «Я хочу написать «Оду русскому огороду», давно хочу, – делился он планами с Ермаковым весной, – но для этого мне надо иметь перед глазами пышный и тучный сибирский огород. Таковой есть на Усть-Мане, и угол для работы там есть»[23]. В посёлке Усть-Мана жила учительница Антонина Вычужанина, с которой Виктор Петрович был в добрых отношениях (они даже были дальними родственниками: тётка писателя Анна Константиновна Потылицына и мать Вычужаниной Прасковья Николаевна обе в девичестве Шахматовы). Антонина Иннокентьевна тоже выросла в Овсянке, была на год старше Астафьева и помнила его мальчиком – тем самым мальчиком, которого Виктор Петрович пытался воскресить в своей памяти: «…Беру в свою большую ладонь руку мальчика и мучительно долго всматриваюсь в него, стриженного, конопатого, – неужто он был мною, а я им?!»[24]. Именно здесь он планировал остановиться в августе, чтобы работать над повестью, но в начале июня пришёл вызов из Ярцево: умирал брат. «Положение брата тяжёлое и безнадёжное, – писал Астафьев оттуда 26 июня. – День ото дня ему хуже и хуже – истаивает. […] Мы все сидим возле него и ничем помочь не можем. И это самое удручительное – ходишь, шевелишься и чувствуешь себя совершенным идиотом, виноватым притом. Что делать, не знаю? Жить здесь долго? Не выдержу»[25]. Разумеется, ему было не до творчества. В какой-то момент Астафьев уехал домой, там его и настигла роковая телеграмма: Николай Петрович Астафьев скончался 25 июля 1972 года от рака поджелудочной железы.

Так что «Оду» пришлось дописывать в любимой Быковке, опираясь на память и воображение, а потом в Вологде, отвлекаясь на письма, звонки и чужие рукописи. Сочтя повесть законченной, автор отправил один экземпляр в журнал «Наш современник», а другой – Волокитину и Ермакову, к которым очень привязался. Сибирякам повесть предсказуемо понравилась. «»Оду русскому огороду» прочитал с огромной радостью и волнением, – сообщал Волокитин 10 января 1973 года. – Насмеялся и наплакался. Зачитывал отрывки друзьям»[26]. «Очень понравилась мне Ваша «Ода…», – вторил ему Ермаков. – Если бы Вы только знали, что я чувствовал и чего я только и не передумал, когда читал. Уже первые строки прозвучали каким-то набатом, оглушили, и ей-богу – хотелось плакать (вообще-то – было дело, я ведь тонкокожий)»[27]. Не менее сильные эмоции испытывал и сам Виктор Петрович, продолжая редактировать повесть, несмотря на её публикацию в декабрьском номере журнала «Наш современник» за 1972 год, и раз за разом мысленно возвращаясь «туда, где на истинной земле жили воистину родные люди, умевшие любить тебя просто так, за то, что ты есть, и знающие одну-единственную плату – ответную любовь»[28]. Он по-доброму завидовал красноярцам, которые каждый день могли видеть родные ему места, и неоднократно признавался в этом. Стоит ли удивляться, что и ему хотелось иметь здесь свой уголок: «…может быть, я построю всё же дачу в Овсянке. Но где сил взять? Это же надо два-три года убить и себя угробить. Организатор я сам знаешь какой, а кто же строить-то будет? […] Однако мысль такая меня не останавливает, но ведь ещё и М. С. надо к ней склонить»[29]. В тот момент Астафьев ещё не был готов решать эти проблемы и пошёл по компромиссному пути: осенью 1974 года семья купила дом на живописном берегу реки Кубены – в деревне Сибле. Это повлекло за собой немало забот: дом требовал ремонта, да и добраться до него было непросто, поскольку Сибла находилась в 90 км от Вологды, так что пришлось купить машину. Побывавший там в апреле 1975 года красноярский поэт Александр Щербаков вспоминал: «Теперь я понял, почему он остановился именно здесь. Эти увалы, этот смешанный лес и особенно эта небольшая, но быстрая река, рассекающая их, пусть отдалённо, но в самом деле напоминают не то Ману, не то Бирюсу, не то один из енисейских притоков»[30].

Виктор Петрович всё больше вовлекался в литературную жизнь Красноярского края и узнавал, кто есть кто в красноярском писательском мире, многие представители которого стремились заслужить его расположение и соперничали друг с другом за его внимание. Так, Ермаков в письме от 6 июня 1972 года демонстрировал крайнее возмущение поведением одного из своих коллег: «Вообще-то я ему намекал, что у вас и времени мало и что плохо себя чувствуете, но он ведь настырный мужик. Если ему что-нибудь нужно, то он и непонятливым становится, и всё такое… Собирается даже ехать к вам, а мне это уже и вовсе не нравится. Я начинаю рев-но-вать!»[31]. Кто-то пытался сойтись с Астафьевым поближе из тщеславия или от большой любви, а чиновникам предстояло налаживать контакты с жителем Вологды, что называется, по долгу службы. В Красноярском крайкоме КПСС созрело желание усилить культуру края мощным «игроком» и пригласить знаменитого писателя, лауреата Государственной премии РСФСР им. М. Горького (её присудили за повести «Перевал», «Последний поклон», «Кража» и «Пастух и пастушка» 23 декабря 1975 года) на постоянное место жительства.

Прорабатывание этого вопроса началось на фоне громких событий в Красноярском региональном отделении Союза писателей. В марте 1976 года от должности ответственного секретаря был освобождён А. И. Чмыхало. Он руководил красноярскими писателями более десяти лет, был авторитарен, своеволен, поэтому неудивительно, что многие от него устали и хотели видеть на этом посту кого-то другого. Разумеется, такие кадровые перестановки, формально проводимые писательским бюро по итогам голосования, возможны только с благословения крайкома, в котором в 1975 году сменились секретарь по идеологии и заведующий отделом культуры – ими стали К. М. Чернов и Б. В. Гуськов. Они провели проверку организации, в том числе финансовую, и предложили возглавить её Николаю Волокитину.

Николай Иванович, принятый в Союз писателей в 1972 году, оставил набившее оскомину редакторство, но не мог покинуть Казачинское, потому что в Красноярске ему не давали квартиру. «Чмыхало уже полгода обещал мне квартиру, – сетовал Волокитин, – даже показывал дом, в котором я жить должен, а на самом деле и палец о палец не стукнул, чтобы как-то помочь»[32]. По слухам, Анатолий Иванович опасался, что Волокитин – писатель молодой и перспективный, к тому же состоявший в партии – мог стать конкурентом на следующих выборах, поэтому чинил ему помехи. Уроженец Томской области, Волокитин в апреле 1973 года по приглашению местных властей уехал жить и работать в Томск. Произошло это благодаря Астафьеву, который во время писательской поездки по Приобью в сентябре 1972 года замолвил за него словечко перед первым секретарём обкома Е. К. Лигачёвым.

Н. И. Волокитин не был вовлечён в красноярские конфликты, поэтому его кандидатура устраивала и большинство писателей, и их кураторов. На отчётно-выборном собрании в апреле 1976 года его выбрали ответственным секретарём красноярского отделения СП и редактором альманаха «Енисей». Теперь возможный переезд Астафьева в Сибирь касался его не только как хорошего приятеля, но и как должностное лицо.

В. И. Замышляев, в описываемое время инструктор отдела культуры Красноярского крайкома, вспоминал, что Чмыхало снимали как раз «под Астафьева», который не хотел состоять в организации, возглавляемой Анатолием Ивановичем[33]. Последний факт находит подтверждение в письме к Ермакову от 5 января 1974 года: «Как же это я могу жить и работать в организации, которой руководит наглый и напористый графоман, зажавший всех там в кулак?»[34]. Первые официальные контакты с Астафьевым зафиксированы в марте – апреле 1976 года: «Не удивляйтесь, когда получите подобное приглашение и от крайкома партии – они брали у меня адрес. Но и мне они тоже поручили писать это письмо»[35]. Виктора Петровича ждали на отчётно-выборном собрании, чтобы он своим авторитетом поддержал Волокитина, но приехать он не смог, потому что вот-вот должна была родить дочь Ирина. Он написал послание, в котором высказал свои мысли о Чмыхало, об общем положении дел в организации и призвал своих земляков воздержаться от сведения счётов[36]. Оно было зачитано на собрании после отчётного доклада. Так что «фактор Астафьева» действительно мог стать и наверняка стал одной из причин смены руководства в красноярской писательской организации.

Но Виктор Петрович, хотя и участвовал в её жизни, пока всё же находился в стане вологодских писателей, отношение к которым за несколько лет поменялось у него самым решительным образом. Через полгода после переезда, 20 октября 1969 года он писал Носову из Быковки: «В Вологде я себя чувствую так, как будто из курной бани выбрался на студёный снежный воздух. […] Вологжане вообще большие работяги, пишут много и серьёзно, невольно и сам тянешься за ними. Творческая разболтанность, пустая болтовня тут не в моде, и это, пожалуй, самое главное»[37]. Воодушевление от предстоящей жизни в Вологде и работы с коллегами-северянами уступило место даже не раздражению, а настоящему гневу, которым он делился с Носовым в июне 1975 года: «Разглядел я их, убедился, что пристального к себе присмотра они не выдерживают и не стоят – дерьмо, собранное в старинный крашеный туесок из милой бересты, прикрытое сверху благолепной иконкой русского письма, но уже осыпавшейся, растрескавшейся и отцветшей до доски, потерявшей всё, кроме сознания: «Это мы на ней изображены!..»»[38]. В этой, чего уж там, оскорбительной реплике чувствуется не только злость на вологжан, но и неприкрытая обида, повод для которой у Астафьева был.

Мария Семёновна, перепечатывавшая произведения мужа, с середины 1960-х гг. тоже начала сочинять рассказы и повести. К осени 1974 года она, имевшая в своём багаже помимо журнальных публикаций три книги, написала заявление о приёме в члены Союза писателей. Прозаик Анатолий Соболев (Сибиряк) сообщал Астафьеву: «Посылаю рекомендацию и рад, что могу сослужить службу, ибо Маше воистину пора «стать на ноги». Думаю, всё будет ладно. У меня вообще-то рука лёгкая. Кому давал, все прошли»[39]. Но на этот раз Анатолий Пантелеевич не принёс удачи: на заседании вологодского отделения Корякиной-Астафьевой было отказано. Это в своём письме Астафьевым от 22 апреля 1975 года подтвердил писатель Пётр Сальников: «Но, друг мой родной, как я был поражён и сражён, когда в мой скорый второй приезд (в Москву – прим. авт.) вдруг узнаю от самого секретаря приёмной комиссии Ладонщикова[40] (мы с ним в давних очень хороших отношениях), что Маню «забодали» ещё дома, т. е. сами вологжане (частью, конечно). […] Друг мой, что случилось в столь хвалёной – а я так и всегда думал, что по праву хвалёной – Вологодской организации СП, когда так жестоко и бездушно, так мстительно отнеслись к Мане, к её судьбе – книгам, ко всему тому, что она делает в литературе и для литературы? Не пойму – голова ломается»[41]. Учитывая, что организация была немногочисленной и сплочённой (Астафьев в 1969 году стал тринадцатым её членом), он мог воспринять её решение как предательство.

Виктор Петрович, который был старше вологодских писателей, родившихся в 1930-х гг., и, самое главное, участником Великой Отечественной войны, претендовал в их сообществе на определённое лидерство. Склонный к назидательности и нравоучениям, Астафьев, по собственному признанию, неоднократно заявлял вологжанам (в первую очередь Белову), что «старше их на целую войну»[42]. Это вряд ли могло нравиться пусть единомышленникам, но людям творческим, а значит амбициозным и честолюбивым. В 1991 году Астафьев вспоминал (впрочем, без подробностей), что разлад начался после гибели поэта Николая Рубцова, с 1971 года: «Нас всех словно откинуло друг от друга. Много было всякого…»[43].

Летом 1973 года вологодские литераторы Виктор Астафьев, Александр Романов и Виктор Коротаев в компании сибиряков Виктора Ермакова, Николая Волокитина и Евгения Городецкого, писателя из Новосибирска, совершили путешествие на теплоходе по Енисею. Ермаков вспоминал о напряжённости, время от времени возникавшей между вологжанами и усугублявшейся Городецким, который «всю «дорогу» по Енисею, да и раньше, когда были в Овсянке и когда ожидали отплытия – всё время перед вологодскими поэтами расхваливал книги В. П. Астафьева, называл его «поэтом» в прозе, современным русским классиком. […] И он это делал умышленно, как бы противопоставляя их: мол, есть только один в России писатель»[44]. Безусловно, это задевало самолюбие Романова и Коротаева, но Астафьев не счёл нужным одёрнуть Городецкого, что, по версии Ермакова, привело к разделению компании в Туруханске: Романов и Коротаев вместе с Ермаковым и Волокитиным улетели в Красноярск, а Астафьев и Городецкий «махнули» рыбачить на Нижнюю Тунгуску. Письмо Городецкого от 28 августа подтверждает, что конфликт действительно был: «А воспоминания у меня, несмотря ни на что, светлые. Конечно, не будь Вас, считал бы я свой отпуск загубленным в такой компании, впрочем, я бы и не поехал без Вас. Ну а общение с Вами искупило все дрязги и всё свинство»[45].

Именно на Нижней Тунгуске, съедаемый комарами, Виктор Петрович задумал рассказ «Сон о белых горах», которому суждено было стать центральной главой повествования в рассказах «Царь-рыба» – главного произведения писателя в 1970-х гг.

Работа над «Царь-рыбой», забиравшая основные творческие силы Астафьева, шла с начала 1973 года и постоянно прерывалась по самым разным причинам. Это и житейские обстоятельства: хроническая пневмония, время от времени загонявшая в больницу, пятидесятилетний юбилей, свадьба дочери, покупка и обустройство дома в Сибле, заботы о больном отце, которого после смерти жены нужно было перевозить из Астрахани в Вологду, и даже ожог ноги третьей степени из-за опрокинутого котелка с кипящим супом. Это и вечный поток чьих-то писем и рукописей, поездки и съезды, статьи и правки – незаметный, но отнимающий львиную долю времени подённый труд. В декабре 1975 года повесть была закончена, но предстояла её сдача в журнал «Наш современник» и издательство «Молодая гвардия», а значит неизбежные редакторские и цензурные вмешательства, любым автором воспринимаемые очень болезненно. На эту неприятную работу ушёл весь 1976 год, к концу которого Виктор Петрович, судя по его письмам, находился в довольно отчаянном положении, которое обострялось тем, что он уже третий год – с лета семьдесят четвёртого – не был в Сибири: «Нервишки мои на пределе, весь я раздражён, всё во мне дрожит до последней клеточки, не пишу «для себя», но всё время в работе, всё время суета, нервотрёпка, которую усугубляет и увеличивает моя преподобная супруга, умеющая нагнетать в доме панику и мрачность бесконечную»[46].

Выход нашёлся благодаря советскому кинематографу. Режиссёр Булат Мансуров обратился к Виктору Петровичу с предложением экранизировать на студии «Мосфильм» повесть «Перевал». С кино Астафьеву не везло, все предыдущие проекты (такие, например, как «Звездопад» для Свердловской киностудии или «Ясным ли днём» и «Пастух и пастушка» для киностудии им. А. Довженко) не прошли утверждение сценарно-редакционными коллегиями, поэтому писатель имел право отнестись к новому предложению со скепсисом. Но Мансуров оказался человеком целеустремлённым, он не только побывал в Сибле, чтобы познакомиться с автором повести, но и слетал в Сибирь, на Ману, где разворачивается её действие, к тому же в истории взросления Ильки Верстакова не было каких-либо «неудобных» моментов с точки зрения цензуры. Поэтому шансы на запуск фильма, получившего название «Сюда не залетали чайки», в 1977 году были велики и сулили выход из тяжёлых обстоятельств: «Одна у меня надежда отдохнуть от жены, от детей, от телефонных звонков, каких-то суетных дел – съёмки фильма «Перевал» вроде бы намечаются на моей Родине, уехать бы на всё лето с киношниками, спрятаться от всего и постепенно подготовиться к переезду на Родину. Здесь я больше жить не могу – скверно, грустно, не родно!..»[47].

Во время съёмок, в августе 1977 года, произошла встреча Астафьева с Б. В. Гуськовым и В. М. Замышляевым. «При знакомстве с писателем мы спросили его, серьёзно ли он намерен вернуться на родину и на каких условиях, какие у него есть желания и просьбы, – вспоминал Владимир Иванович. – Он высказал их, а мы ответили, что просьбы решаемы. Они сводились к следующим вопросам: квартира в городе, легковой автомобиль, телефонная связь, дом в Овсянке»[48]. Встреча была согласована с первым секретарём крайкома П. С. Федирко, поэтому сотрудники отдела культуры транслировали официальную позицию руководства регионом. Виктор Петрович продолжал сомневаться.

Осень 1977 – весна 1978 гг. прошли в работе над новыми главами «Последнего поклона», вдохновлёнными летней встречей с родиной, и в подготовке окончательной, как он тогда считал, редакции этой повести для московского издательства «Современник». Параллельно утрясались вопросы, связанные с загородным домом. «В Овсянском сельсовете с участком всё решено, – отчитывался Волокитин в письме от 17 октября 1977 года, – вынесено уже постановление. Это первое. Второе. Сегодня ездили с Борисом Васильевичем (Гуськовым – прим. авт.) на крайкомовские дачи и смотрели новые двухэтажные дома. Ну, Виктор Петрович! Если вам делают по такому проекту, это шик. Прекрасные дома! Размеры их 14 × 7 метров (один тип) и четырнадцать на четырнадцать. Но эти (14 × 14) – громилы, целые школы, конечно, ни к чему. Вот видите, Виктор Петрович, всего четырнадцать на семь метров, а вы размахнулись пятьдесят на тридцать. Вам на первый взгляд покажется, что 14 × 7 маловато. Однако, если учесть, что два этажа, получится площадь в сто девяносто шесть квадратов. Во! В общем, Виктор Петрович! Нужен проект! Мы сейчас не можем даже приступить к строительству фундамента, так как не знаем размеров. Поторопите там свою проектную контору»[49]. В течение двух месяцев, судя по письму Николая Ивановича от 28 декабря, ситуация с места не сдвинулась: «Виктор Петрович, вы написали в последнем письме, что в Вологде подобрали дом и по нему вам составят проект. Поторопите их, пожалуйста. Прямо скорее нужен проект. Мы тут смотрели разные, но ведь это всё дачно-летние проекты, а вам нужен дом. Сейчас Борис Васильевич вернулся из Москвы, и мы снова можем заниматься этим вопросом в полную силу»[50]. На данный момент неизвестно, кто готовил проект в Вологде и что это был за проект; в опубликованных (вероятно, фрагментарно) ответных письмах Волокитину никаких упоминаний о доме нет[51]. Непонятно также, откуда, если проект ещё не составлен, Волокитин взял размеры 50 × 30, на которые якобы «размахнулся» Астафьев. Речь, конечно, может идти о каких-то предварительных договорённостях, но дом, построенный по таким размерам, представляется нереалистично большим, поэтому кажется разумным предположить, что это возможные размеры земельного участка и между писателями возникло недопонимание.

В феврале 1978 года появились проблемы, требовавшие личного присутствия Виктора Петровича: «Три дня тому назад ездили с Б. В. Гуськовым в Дивногорск по поводу договора на участок. Завтра я снова поеду, чтобы взять у главного архитектора акт на отведение участка. А договор потом надо будет подписывать только вам, как юридическому лицу. […] В общем, что в наших силах до вашего приезда мы постараемся подготовить. А что не сможем… тут уже ничего не поделаешь. Куда ни ткнёшься – сотни вопросов: сам хозяин нужен»[52]. Однако его приезд в Сибирь на майские праздники вовсе положил конец переговорам на эту тему, а в сентябре писатель самостоятельно купил дом в Овсянке по адресу ул. Щетинкина, 26, стоявший практически напротив бабушкиного дома, в котором в тот момент жила тётка Апроксинья Ильинична. Изба, построенная в 1958 году, требовала ремонта, за который взялся двоюродный брат Алексей Девяткин, сын тётки Августы Ильиничны, прототип глухонемого Алёши из «Последнего поклона».

Обустройство дома и двора заняло не один год, но следующее лето Виктор Петрович провёл уже в Овсянке. Отсюда в июне 1979 года он отправился на торжества, посвящённые 50-летию Игарки. Это была долгожданная, первая за двадцать лет поездка в город детства. Мария Семёновна, приехавшая в Красноярск 15 июля, отмечала в дневнике: «Изба в Овсянке славная. В. П., наверное, очень дорога. Мне же пока чужая, м. б. потому, что мною тут ничего не делано. Кто-то садил в огороде, тётки (речь идёт о тётках Виктора Петровича – Августе и Апроксинье – прим. авт.) приходят, и каждая «по-своему» полет, поливает, что-то делает; приносят в банках и чашках еду, что-то хлопочут и… жалуются, ругают одна другую. Для работы у В. П. пока ни условий, ни времени нет, все приходят и приезжают то с радио, то из крайкома, то из редакции, то из школы, и снова тётки…»[53].

В конце июля Виктор Петрович и Мария Семёновна, которой по пути в Сибирь пришлось делать остановку в Чусовом, поскольку 8 июля умерла её младшая сестра Таисия, на несколько дней уехали на Алтай. На родине Василия Шукшина, в селе Сростки, проходили чтения и отмечалось 50-летие со дня рождения писателя. Они не были близкими друзьями, но Астафьев тяжело переживал кончину Василия Макаровича в 1974 году, и, поднимаясь на гору Пикет, любуясь этими живописнейшими местами в жаркие июльские дни семьдесят девятого, не мог не думать о том, что похоронен Шукшин не здесь, а в чужой Москве, и о том, что его самого может ждать схожая участь.

3 сентября 1979 года в Вологде произошло событие, практически рассеявшее сомнения относительно переезда в Сибирь, – скончался Пётр Павлович Астафьев. «Как он хотел убраться со мной в Сибирь и лечь в мягкую родную землю! – делился наболевшим Виктор Петрович с писателем Юрием Сбитневым. – Не успел! И теперь я уж всерьёз думаю: самому надо успеть податься ближе к родному пределу. Отец мой был, как тебе известно, не самый лучший из родителей, но родителей, как и Родину, не выбирают, и вот жаль его, необъяснимо жаль. […] Никого из стариков на свете не осталось, только две тётки и дядя в Сибири. Надо ехать ближе к ним. Одному неуютно и тоскливо жить стало»[54]. Писатель имел ввиду Августу, Апроню и Кольчу-младшего, родных сестёр и брата своей матери. Они – свидетели его детства – были самыми близкими для него людьми наряду, разве что, с женой, братом Алёшей и несколькими фронтовыми друзьями.

Писатель Вениамин Боровец рассказывал Астафьеву в письме от 25 октября 1979 года, как стало пусто в Овсянке после его отъезда и как они с Августой заходили в его дом: «Всё так же полыхает под окном рябина, а во дворе кто-то посадил маленькие кедры! В домике, как всегда, занимался хозяйскими делами Алёша. Заклеивал окна и ещё что-то мастерил. Обнялись как родные. Он тоже обрадовался встрече. Спрашиваю: «Кто посадил кедры?» – Пожимает плечами»[55]. Загадку через два дня разрешил писатель Сергей Задереев: «Посадили мы у вас в овсянской ограде восемь кедрушек. Вы напишите своим родственникам, чтобы, как выпадет снег, огребли их. А то могут корни помёрзнуть. И ещё, как только земля оттает весной, их надо полить. Как сказал лесник, с которым мы их искали по абаканской дороге, «кедра – дерево неприхотливое, главное – посадить грамотно. Должны приняться». А садили мы вроде грамотно. Соблюли отношение к сторонам света лесное и во дворе. Так что какой-нибудь и примется. Если восемь мало, напишите, весной можно ещё посадить»[56].

Сибирские родственники, скучавшие по Виктору Петровичу, смогли, как и вся страна, встретиться с ним 23 октября 1979 года. В этот день по первой программе Центрального телевидения был показан творческий вечер писателя, записанный в концертной студии «Останкино» ещё весной. Выступление произвело огромное впечатление и на зрителей в студии, и на тех, кто смотрел его по телевизору. Вдова писателя Виктора Драгунского Алла Драгунская считала, что это был «самый честный вечер из всех, которые приходилось видеть по телевидению»[57]. Среди массы писем, полученных Астафьевым после эфира, выделялось одно послание из Ленинграда: «Уважаемый Виктор Петрович! По телевидению передавали Ваш авторский вечер, а я смотрела и думала, что когда-то в далёкой своей юности знала Вас. Где-то году в сорок пятом уезжали Вы из села Станиславчик (где мы работали в военной цензуре) куда-то на реку Чусовую. Если это так, то не можете ли, при всей Вашей занятости, написать мне о судьбе Марии Корякиной, может быть, Вам известно, где она и её адрес. […] Если это Вы, то должны помнить Валю Уланову (теперь я Морозова Валентина Алексеевна). Не смею просить о письме, но так хочется узнать, права ли я и что вы – тот Виктор»[58]. Можно представить, как обрадовались Астафьевы этому привету из прошлого, положившему начало многолетнему общению старых фронтовых подруг.

Писательские дела Виктора Петровича складывались очень хорошо. В серии «Библиотека произведений, удостоенных Государственной премии СССР» издательства «Советский писатель» была наконец подписана к печати книга «Царь-рыба» (Астафьев стал лауреатом 19 октября 1978 года), в издательстве «Молодая гвардия» вышел первый том четырёхтомного собрания сочинений, на киностудии «Ленфильм» снят фильм «Таёжная повесть» по рассказу «Сон о белых горах», в нескольких театрах репетировали новую пьесу «Прости меня». Но вопреки внешнему благополучию писатель продолжал чувствовать себя загнанным в угол: «А я очень тоскую по Сибири, ещё больше тоскую и, видно, всё же стану собираться «домой». Осенью закопал отца в здешнюю мокрую глину и стало мне совсем здесь одиноко и тошно. Надо уезжать, пока не поздно, надо дожить век на Родине»[59].

Наступил 1980 год – последний год жизни Астафьева в Вологде.

Начинался он премьерой спектакля «Прости меня» в Театре юного зрителя, первоначально назначенной на февраль, но перенесённой на 25 января. Это выяснилось за две недели до даты и вызвало растерянность как труппы, так и автора пьесы. Мария Семёновна спешно допечатывала вносимые писателем правки, чтобы их можно было учесть в работе, из трёх актёрских составов лихорадочно выбирали один. За несколько дней до премьеры Виктор Петрович опять простудился, поэтому в театр пойти не смог, Марию Семёновну сопровождал Зорий Яхнин, приезжавший в Вологду на несколько дней.

В начале февраля пневмония обострилась и писателя госпитализировали. В больнице он провёл целый месяц. Одиночная палата, постоянные скачки температуры и давления, приступы кашля погрузили его в апатию и тоску. В письмах, отправленных с больничной койки, он размышлял о бессмысленности литературного труда и несовершенстве человеческой природы, предрекал конец света, если начнётся война, и мечтал летом уехать в Сибирь, может быть, насовсем. «Я знаю, – писал он Валентину Распутину 13 февраля, – лучше не будет. Возможно, даже и хуже будет, но хочется верить, что воздух Родины, её виды, родня и прочая дребедень как-то встряхнут, освежат…»[60]. Впрочем, несколько раз Виктору Петровичу удалось отлучиться из больницы: 21 февраля они с Марией Семёновной побывали на премьере «Прости меня» в Ленинградском театре драмы и комедии, а 29 февраля он вместе с дочерью Ириной и театральным критиком Галиной Кожуховой наконец-то смог увидеть свою пьесу на сцене Вологодского ТЮЗа.

В марте Астафьевы поехали в Москву. Нужно было обговорить с редактором «Молодой гвардии» состав четвёртого тома собрания сочинений, передать в «Наш современник» вёрстку пьесы, обсудить возможную экранизацию «Царь-рыбы» с режиссёром Булатом Мансуровым. Они встречались с друзьями, ходили в театры, например, посмотрели «Утиную охоту» в Театре имени Ермоловой. Писатель понимал: в случае переезда столица станет труднодоступной.

В апреле Виктор Петрович на две недели улетел в Красноярск. Он заказал строительство флигеля во дворе овсянского дома и получил трёхкомнатную квартиру в городе по адресу ул. Академгородок, 14. Место Астафьеву, из-за слабых лёгких страдавшему от влажности воздуха, подсказал писатель Роман Солнцев: «Галя – моя жена – говорит: напиши ему, пусть поселится на Афонтовой горе, рядом с нами – в Академгородке, нет суше места во всём городе, и бестуманней, и тише – Коля Волокитин поздно опомнился, сейчас вон с больной головой бегает в больницу, сжимает ему голову дымная стужа города, зря он поселился в центре, да ещё в доме всяких «работников» – конечно, я понимаю его – сам вырос в деревне, сам тянулся в город, как на мёд, да в самый гром! да ближе к свету! […] Виктор, здесь сейчас строят дом – летом будут сдавать – просись сюда, ты увидишь, как славно тут и тихо – это как раз напротив турбазы, напротив Столбов – отсюда, с яра, весь город, весь противоположный берег видно – и ДОК, и плоты, и Базаиху… а если в городе станешь жить – кроме каменных спин до неба – ничего»[61].

Четвёртого мая Астафьевы впервые в этом году приехали в Сиблу. Мария Семёновна записывает в дневнике: «В. П. походил по огороду, посидел на лавочке. Жалко, говорит, отца. Не хватает его. Городил, кряхтел, кашлял, всегда у него был порядок… Жалко»[62]. Пётр Павлович, переселившись в Вологду, каждое лето жил в деревне, поэтому неудивительно, что оказавшись здесь после долгого перерыва, Виктор Петрович вспомнил отца. Ещё он хотел порыбачить с художником Евгением Капустиным, у которого тоже был дом в Сибле, но шёл дождь, поэтому пришлось читать газеты и смотреть телевизор.

Приближалось большое событие – 35-летие Победы в Великой Отечественной войне. Накануне в Вологду съехались фронтовые товарищи Виктора Петровича, бойцы 92-й гаубичной бригады Георгий Шаповалов из Жданова[63], Пётр Николаенко из села Червово Алтайского края, Вячеслав Шадринов из Темиртау и Иван Гергель из Орска. Однополчане встречались очень редко, а Шаповалова и Николаенко писатель не видел с 1944 года, поэтому свидание было шумным и радостным – таким его и описывает Мария Семёновна: «Ну, стали поздравлять друг друга с праздником Великой Победы, хвалить друг друга, что вот взяли, всё бросили: и дела, и заботы, и семьи – и поехали, чтоб встретиться! Приготовила им постели на раскладушках в большой комнате, они было расположились, но уже светло, уже скоро шесть утра, и гости решили пойти прогуляться. Когда вернулись, такие светлые, улыбчивые, что все ещё спят, они посмотрели, походили по нарядному городу… И снова воспоминания: кто где, как встретил Победу. Весь день разговоры, разговоры, разговоры»[64]. У старых друзей было время и посидеть за столом, и посмотреть на городские достопримечательности, например, на древний Спасо-Прилуцкий монастырь. Умилённо наблюдая, как наутро после застолья «мужики собрались на кухне, пили крепкий чай, в одних майках, в тапочках, такие домашние, такие родные, бывшие храбрые воины»[65], Мария Семёновна не подозревала, что через несколько дней разразится гроза – не майская, а житейская.

14 мая на расширенном заседании писательского бюро, созванного для подготовки очередного отчётно-выборного собрания в вологодской писательской организации (оно состоялось на следующий день), Виктор Петрович попросил вывести его из состава бюро, поскольку он навсегда уезжает в Сибирь. Новость оглушила присутствовавших в зале партийных работников и литераторов, в том числе писателя Марию Корякину.

Нельзя сказать, что они вообще не обсуждали этот вопрос. Ещё в начале 1979 года Астафьев говорил жене, что заберёт их с Петром Павловичем в Сибирь и возьмётся за давно задуманный роман о войне, но эти планы были неопределёнными и позволяли Марии Семёновне отмалчиваться или уходить от разговора, потому что переезжать она не хотела. Во-первых, пришлось бы разлучиться с детьми и друзьями (последнее может показаться незначительным, но для неё, поглощённой бесконечными домашними заботами, приятные встречи и выходы в свет были редки и очень желанны); во-вторых, в Вологде была хорошая квартира, на обустройство которой она потратила много сил; в-третьих, тяготы по наведению порядка на новом месте тоже легли бы на неё; в-четвёртых, Сибирь была далёкой и чужой – особо тёплых чувств к родне мужа, кроме его двоюродной сестры Галины Краснобровкиной, дочери Кольчи-младшего, она не испытывала.

За день до собрания Астафьев писал Яновскому, что Мария Семёновна «вроде бы и уезжать отсюда не собирается, не понимая всех последствий (неизбежных для всех нас) от такого её поступка. […] А в самом деле не загнать бы бабу в гроб?! А себя, оставшись здесь? Себя мне начисто не жалко, и всё же жить мне уже не хочется, если б не роман, который я обязан написать. Перед богом и судьбой обязан, ради него родился и учился писать столько лет. Всё, что я писал до сего времени, это лишь предисловие к главной работе, для которой, чувствую, я созрел, не только как ремесленник, но прежде всего как гражданин… И вот «гражданин», способный уже и на творческий «подвиг» (ей-богу, способен!), робеет своей бабы и перебранки домашней! Как всё же ничтожен человек! Ну, ладно, а в Сибири я всё равно буду. И скоро!»[66].

Бесспорно, Мария Семёновна имела право первой узнать о принятом решении, но Виктор Петрович так и не отважился поговорить с ней наедине, зато сделал прилюдное заявление на собрании, чем отрезал себе путь к отступлению, а её поставил в ситуацию выбора без выбора. Она испытывала неумеренное беспокойство, если находилась в разлуке с детьми и внуком (вот-вот родится ещё один), забрасывала их письмами и телеграммами, была готова прервать любую поездку и мчаться домой, когда не получала ответных вестей. Но и оставить мужа она не могла, потому что любила его до страсти и ревности, отдала жизнь на службу его таланту и не хотела ни с кем его делить.

Полученное известие настолько выбило Марию Семёновну из колеи, что даже через несколько дней, делая запись в дневнике о 14 и 15 мая, она путала дни и события и три раза начинала заново. «Мы с Витей на собрание шли почти молча, а обратно я вообще ушла одна и как шла – плохо помню, посидела у пединститута на скамье, потом зашла в садик за Витенькой (внук В. П. и М. С., сын Ирины – прим. авт.)… Дома напряжение, недомолвки. У меня очень прихватило сердце, наглоталась лекарств, легла, в это время пришёл Андрей (сын – прим. авт.) и конечно понял, что что-то неладно. Но он спешил, заходил взять машину, надо было везти в магазин детскую купленную кроватку (Андрей и его жена Татьяна ждали ребёнка – прим. авт.) – оказалась с поломанной ножкой. Когда вернулся, я поднялась, а Витя ушёл в театр один, потому что я тоже было днём-то собралась, но он с недоумением спросил – зачем? Мол, столько раз видела (На 14 мая в ТЮЗе было запланировано выступление писателя перед участниками Всероссийской научно-практической конференции «Театр – детям села« и спектакль «Прости меня« – прим. авт.)… Ну а после его заявления об отъезде мне уж было не до театра… […] Из театра вернулся около трёх часов ночи, я ждала, тревожилась, не спала, но и после, когда он ушёл к себе и лёг спать, тоже заснуть не могла. А когда нет сна, мысли чернее, слёзы ближе… и вся я отравлена горем»[67].

На следующий день, после отчётно-выборного собрания, на котором Виктор Петрович попрощался и поблагодарил коллег (а Марии Семёновне, вступившей в Союз писателей ещё 3 октября 1978 года, наконец-то вручили членский билет), был созван семейный совет: «Витя собрал нас всех на кухне и сказал, что он твёрдо решил уезжать из Вологды, что в Академгородке в Красноярске уже есть квартира из трёх комнат, что есть однокомнатная для Ирины с Витенькой, есть место в детсадике, гарантировано место Ирине для работы в школе (вероятно, договорённости с принимающей стороной по вопросам, касающимся Ирины, носили предварительный характер и могли бы воплотиться в случае её согласия на переезд – прим. авт.)… Во мне, конечно, жила глубокая обида, что без совета, а вот так – поставил меня перед фактом и всё, хотя подспудно, сама в себе понимаю – он прав, и трагедию из этого действительно делать не стоит. Ирина отвечать согласием или отказом отказалась, мол, подумаю два дня. Андрей рассудил это намерение нормальным и вполне обоснованным, но он с семьёй остаётся здесь жить: у него работа, о которой он мечтал (художник-реставратор в Вологодской специальной научно-реставрационной производственной мастерской – прим. авт.), у него семья, скоро будет ребёнок, что отца жены одного оставлять нельзя, что здесь могила деда, одним словом, намерение отца он вполне разделяет и одобряет, что маму хотел бы попросить не уезжать до осени, чтоб помочь Татьяне на первых порах с маленьким, поскольку матери (матери Татьяны – прим. авт.) вот уж год как не стало, а что Ирина пусть решает сама, хотя, на мой взгляд, он бы ей очень советовал воспользоваться такой возможностью – и быть близко от родителей, и иметь отдельную квартиру, жить самостоятельно и с ребёнком было бы намного легче…»[68].

Новость постепенно распространялась по городу. Мотивы, оглашённые писателем на собрании, не показались вологодской общественности убедительными. Виктор Петрович говорил, что не может здесь жить из-за сырого климата, что много лет, сочиняя о Сибири, эксплуатировал свою память и стал забывать язык родной земли, что нужно писать роман о войне, героями которого будут сибиряки, что жить осталось недолго, пора возвращаться домой. Ходили слухи, будто причиной переезда мог стать очередной писательский конфликт (так, на отчётно-выборном собрании обсуждалось устное решение приёмной комиссии об отказе Александру Хачатряну в членстве в СП, что привело к перебранке Астафьева и Белова). Вспоминали названную выше конференцию, на которой писатель «выступил резко в отношении наших местных властей, назвал их абстрактными гуманистами, то есть, произвёл обратный эффект, не превознёс наших партийных «мандаринов» перед всеми, а щёлкнул довольно чувствительно. И вот якобы после этого с ним был разговор, а ему лебезить перед ними не след, и он с ними рассорился…»[69]. Судачили о некоем скандале, разразившемся 18 июня на банкете в честь пятидесятилетия поэта Александра Романова, и о том, что первый секретарь Вологодского обкома А. С. Дрыгин лично рекомендовал Астафьеву «не торопиться»[70]. Проблема в том, что все эти события произошли уже после принятия решения, а причины, сочтённые отговорками, зрели много лет.

Начались предотъездные хлопоты. Контейнеры для перевозки имущества, заказанные в последние дни мая, были поданы 24 июня. Утром у Астафьевых собрались Андрей, Ирина, писатели Роберт Балакшин, Александр Хачатрян, актёр Красноярского театра оперетты, гастролировавшего в Вологде, Виктор Никонов и ещё несколько человек. В два контейнера загрузили книжные стеллажи, шкаф и полки, 65 коробок с книгами, 8 коробок с архивом и рукописями, телевизор «Зорька», проигрыватель «Вега» со стереоколонками и упаковку грампластинок, магнитофон «Молодёжный», холодильник «Лига», диван, кресла, столы, стулья, раскладушку, палатку, десять картин, одежду, обувь, посуду, ковровые дорожки и другие бытовые принадлежности. Особенно тяжёлым грузчикам показался старинный, оббитый зелёным сукном, инкрустированный бронзой письменный стол Виктора Петровича, который был подарен ему на пятидесятилетие. «Поработали мы, надо сказать, очень хорошо, – отмечает в дневнике Балакшин, – шутка ли, не один десяток раз пришлось зайти на третий этаж и вниз с грузом сойти»[71].

Контейнеры железнодорожным транспортом были отправлены в Красноярск. Там тоже царила суета. Галина Краснобровкина сообщала своему брату 6 июля: «В деревне спрашивали все, когда ты приедешь. Избушка уже выстроена, сегодня доделали печь и затопили её. К твоему приезду она будет окончательно готова. В деревенском доме уже порядок. В городской квартире, наверное, тоже закончили ремонт, потому что неделю назад звонил З. Яхнин и говорил, что заканчивают. А я вчера вернулась из командировки и ещё не успела узнать. В июне я позвонила Борису Васильевичу (Гуськову – прим. авт.) и спросила насчёт ремонта, он меня свозил в твою квартиру, посмотрели, что нужно сделать, и решили, если никого не найдут, то будем делать сами, но потом Яхнин с кем-то договорился о ремонте. Когда придут контейнеры, соберу всех родственников и поможем выгрузить. Ты только не беспокойся и Марии Семёновне скажи: всё поможем сделать. А-то вы с переездом совсем заболеете. Я числа с двадцатого возьму отпуск и помогу устроиться»[72].

Виктор Петрович улетел из Вологды 15 июля в 16:40. По пути в аэропорт Андрей завёз отца попрощаться со снохой, которая 30 июня родила мальчика и накануне была выписана из роддома. Проводить писателя собрались Мария Семёновна, Ирина и Витя, актёры Александр и Тамара Четниковы, Александр Хачатрян и Роберт Балакшин с женой Людмилой. Перед отъездом Астафьев сильно простудился, поэтому в Красноярске прежде всего пришлось обратиться к врачу. Первое письмо в Вологду он отправил 24 июля: «Ну вот, уже имею возможность писать из нового дома за своим столом, всё более или менее разобрано, расставлено. […] Ребята, в особенности Галя, хорошо мне помогли и помогают. Контейнеры правда ждали всего день. Оформили в 10 утра, выписали бумаги, и нам велено было сидеть и ждать. […] Ждали до пяти вечера, ну и скорей! скорей! выложили всё на асфальт, а потом таскали. Сделали всё быстро и хорошо»[73]. В этот же день он впервые отправился в Овсянку.

30 июля из Перми приехал Анатолий Хорошунов – племянник Марии Семёновны, сын её сестры Калерии, скончавшейся в 1946 году. Оставшийся без матери и брошенный отцом, он рос и воспитывался в семье Астафьевых. Анатолий окончил Пермский строительный техникум, женился. Его избранница – Ольга Гаврилова – стала близкой подругой Ирины и вообще легко вошла в семью, но брак, увы, не был счастливым по причине банальной и всесокрушающей: Анатолий злоупотреблял алкоголем, вследствие чего часто вылетал с работы и изводил жену неадекватным поведением. 11 февраля 1980 года Ольга попала под машину и получила очень серьёзные травмы (сотрясение мозга, многочисленные переломы и ушибы нижних конечностей), ей предстояла длительная и трудная реабилитация. Казалось бы, случившееся происшествие и необходимость ухода за женой должны были сдерживать Хорошунова, но вскоре он опять потянулся к бутылке. Виктор Петрович и Мария Семёновна любили племянника и невестку и пытались как-то им помочь: «Ольга писала нам, что снова ты загулял, снова без работы, и она хочет начинать размен, поскольку ты никуда не уезжаешь и не уходишь. Ты Ольгу не ругай, её тоже понять надо, [нрзб], и больна она сейчас тяжко. В таком положении её б и пожалеть надо, всё же она мать твоего ребёнка и много, и давно терпела. Мы тут посовещались все вместе и решили тебе предложить вот что: пусть Ольга с Сеней (сын Арсений – прим. авт.) на время или насовсем останутся в своей квартире (впрочем, вам самим решать, как и насколько расстаться, тут мы вам не советчики), а вот поехать тебе в Сибирь, ко мне, наверное, стоит. С работой в Сибири свободно, общежития есть всюду, и если взяться за дело как следует, бросить пить, то вполне можно жить, работать, зарабатывать прилично и жить самостоятельной, независимой жизнью. До устройства на работу поживёшь у нас, но при одном условии – если не будешь пить. Есть и ещё вариант: коли бросить пить уже не в силах, то можно полечиться. В моём родном селе есть спецбольница, и туда можно тебя устроить. Никто здесь тебя не знает, ты – никого, а лечат давно и надолго. Но это всё при твоём согласии и решимости. А надо же что-то решать, иначе погибнешь»[74].

Поступок Астафьевых вызывает уважение, но кажется весьма наивным. Подобные попытки начать новую жизнь, как правило, заканчиваются срывом, и случай Анатолия, прожившего в Сибири почти год, но загулявшего уже на третий день, к сожалению, исключением не стал. «Вчера получила от вас письмо, которому была очень рада, – писала Ольга Астафьевым 28 мая 1981 года, – прочитав его, я конечно сразу же поняла, что Толя в Уссурийск не поедет, это он только вам так сказал, а приедет он сюда, в Пермь. И оказалось, что моё предположение оказалось правильным, т. к. сегодня утром он приехал и позвонил мне на работу, чтобы я вышла за проходную, я вышла, спросила, зачем приехал, он ответил, что ему негде жить, я сказала, что там тебе были созданы все условия и если бы вёл нормальный образ жизни, то и жил там спокойно. Сказала, что к себе я больше его не пущу, т. к. мы только начали жить мирной спокойной жизнью, а он приехал нам опять воду мутить»[75]. С Анатолием они так больше и не сошлись, что не мешало Ольге поддерживать отношения с Виктором Петровичем и Марией Семёновной все последующие годы.

В августе 1980 года в Красноярск прилетали Ирина и Витя. Мария Семёновна, как и всегда, расставалась с дочерью и внуком с тяжёлым сердцем, но рассчитывала, что эта поездка склонит Ирину к переезду в Сибирь, чего не произошло: она решила остаться в Вологде и жить самостоятельно. «Я-то начну работать и всё выдюжу, – писал Астафьев критику Валентину Курбатову, – а бабке без внуков будет одиноко. Ну ладно, не мы первые, не мы последние живём в разлуке с детьми и внуками. Не было этого у нас никогда, вот и боязно за них»[76].

Но пока Виктору Петровичу не до писательства, у него прорва административно-бюрократических забот. Если с разгрузкой и обустройством ему могли помочь родственники и близкие люди, если строительством на участке в Овсянке занимались рабочие Дивногорского завода низковольтных автоматов, директор которого В. П. Шаповалов по поручению крайкома шефствовал над писателем, то составлять заявления и стоять в очередях, чтобы получить прописку, установить в квартире телефон и охрану, встать на всевозможные учёты, приходилось самому. В свободное время писатель смотрел телевизор и читал книги, несколько раз побывал на съёмочной площадке фильма Игоря Таланкина «Звездопад» – сцены детства главного героя снимались на Мане и в Дивногорске. Но вопреки житейским хлопотам, кажется, наступал долгожданный покой, которым он делился с воронежским писателем Анатолием Абрамовым: «Письмо Ваше нашло меня в родной Сибири, в родном селе, посреди осенних дел в огороде, который я, к ужасу моих тёток и родичей, превращаю в лес, как я делал и всюду, где жил, а они же садили помидоры, картошки! […] Переезды в нашем возрасте – дело трудное и сложное, было бы ещё труднее, если бы не родное село. Городская квартира пока мне совершенно чуждая, и в город я езжу по нужде и неохотно. Но здесь и климат, и многое действует на меня умиротворяюще, лучше стало с лёгкими, голова меньше болит, и суеты пока меньше, и многолюдства пока удаётся избежать»[77].

Мария Семёновна приехала к мужу во второй половине сентября. Пока на время, в гости – не решены ещё жилищные проблемы в Вологде: нужно было сняться с учётов, выписаться и освободить от имущества квартиру, сдать ордер. Громкое имя не только открывает двери в высокие кабинеты, но и может навлечь на его носителя могущественных недоброжелателей. Председатель жилищно-строительного кооператива категорически не хотел включать Андрея, чья семья ютилась в съёмной квартире, в число пайщиков. Не было определённости с жильём для Ирины: обкомовская квартира, в которой жили Астафьевы, считалась служебной, поскольку оба супруга состояли в Союзе писателей СССР, и разменять её было нельзя. Кроме того, им как профессиональным писателям полагалось 20 квадратных метров дополнительной жилплощади сверх нормы; Ирина такой привилегией не обладала, поэтому если и смогла бы остаться в родительской квартире, то только с подселением. Марии Семёновне пришлось потратить немало нервов, чтобы «выбить» для дочери новую квартиру. Существенную помощь оказал председатель Вологодского облисполкома В. А. Грибанов.

В день возвращения в Вологду, 10 ноября, у неё случился тяжелейший приступ аппендицита. Узнав об этом, Виктор Петрович по-настоящему испугался: «Н-ну дела! Да хорошо хоть не в пути случилось-то! Господи, есть у нас ещё свой спаситель, то из водохранилища вынет (в 1967 году М. С. чуть не утонула в Камском водохранилище – прим. авт.), то до дому довезёт. […] Я всё ещё мучаюсь виной, что обидел тебя (речь идёт о событиях 14–15 мая – прим. авт.), но, я думаю, что если б был здоров, так, наверное, и не обидел бы тебя! Прости меня, ради чёрта!»[78].

В декабре Астафьев навестил семью в Вологде и побывал в Москве, на 5-м съезде писателей РСФСР. Новый год встречали порознь. Роберт Балакшин записывает в дневнике 1 января 1981 года: «Вчера в 22-м часу пошли к МС (поздравить с Новым годом), у них Четниковы, Н[адежда] Петухова (подруга М. С., жена писателя Анатолия Петухова – прим. авт.), звонил ВП из Красноярска, я очень хотел словечко ему сказать, но не попросил…»[79].

«Я по-прежнему живу один, – писал Виктор Петрович 21 января 1981 года, – и поскольку эта воля мне впервые в жизни, не могу ей нарадоваться и сожалею, что раньше почему-то за неё не боролся. А тут ещё погода моя, родная – мороз и солнце, действительно, чудесно! Я впервые за много зим без обострения, без гриппа, соплей и кашля. Так ли хорошо, что и боюсь иной раз: проснусь – всё кончится! Налаживается помаленьку и в Вологде всё. Марья Семёновна поправляется, Андрей, по её «стопам» попавший с аппендицитом на операцию, уже дома, Витенька ходит в садик. И вообще у меня ощущение такое, что врозь нам уже лучше. Но может и обманчивое, может и мираж»[80].

Мария Семёновна, разумеется, считала иначе. Разлука с мужем, который, казалось, отдалялся от неё и не слишком этим тяготился, была мучением. Её, привыкшую организовывать жизненное пространство Виктора Петровича и всё контролировать, беспокоили и его эмоциональные срывы, и беспомощность в быту, и невозможность, находясь на дальнем расстоянии, сдерживать всяческие дружеские посиделки, в которые он вовлекался. Терзаемая неизвестностью, она пыталась найти поддержку у подруг. «Трудно вам сейчас, Мария Семёновна, но поверьте, всё наладится, надо только перетерпеть и «замыкание» Виктора Петровича, и «переоценку ценностей». Такая уж планида у русской бабы – всё перетерпеть, – утешала заведующая редакцией советской прозы издательства «Молодая гвардия» Зоя Яхонтова. – Почти в тот же день, что мне передали Ваше письмо, Коновалова (Зинаида Коновалова – редактор «Молодой гвардии» – прим. авт.) получила письмо от Виктора Петровича. Насколько можно из него понять (этот «каллиграфический» почерк каждый раз приводит нас в умиление), Виктор Петрович занят самосозерцанием и философским осмыслением жизни. Письмо невесёлое, и у меня сложилось впечатление, что игра в одиночество скоро потеряет для него интерес. Всё-таки этот пресловутый «опасный возраст» у мужиков чаще всего выражается в таких вот «взбрыкиваниях», которые кажутся им проявлением характера. Потом всё проходит, сколько уж таких семейных взрывов приходилось наблюдать»[81].

Однако разлука подошла к концу: вечером 13 февраля на поезде «Вологда – Москва» Мария Семёновна покинула город, в котором прожила одиннадцать лет. По пути в Красноярск у неё было много времени для воспоминаний о прошлом и размышлений о будущем. «Мы долго, 24 года, прожили на Урале, сначала в Чусовом, затем в Перми, а потом – на нейтральной полосе – в Вологде, – рассказывала она своей подруге Надежде Игнатенко в 1987 году. – Там нам жилось тоже благодатно, были добрые друзья, кроме того, близко и Москва, близко и Ленинград, и дети, и внуки на глазах были. Но… Настало время, когда ностальгия по родине, по Сибири, так сильно о себе заявила, что Виктор Петрович засобирался уезжать, торопливо, без раздумий, без оглядки, как говорится. Переезд сюда был трудный, вернее сложный и очень, и причин тому было немало. Хотя я вроде серьёзный человек и многое могла бы понять, и принять, и не противиться этому переезду хотя бы потому, что мы на моей родине прожили так много лет, что он был вправе сказать: «Теперь пора жить на моей родине». Но мотивом главным было то, что В. П. утрачивает многое из «сибирского», даже говор забывает… Но когда он купил в деревне дом, а позже во дворе построили и отдельную избушку-кабинет, и можно жить «среди народа», то мне думалось: скажи он, что едем в Сибирь на два-три месяца, на зиму (или на лето), я бы сходу собрала чемоданы, машинку, и мы бы двинули… Но понадобилось ломать всё: и «обстановку», и жизнь, всё это потребовало много сил, здоровья, времени…»[82]. Последнее отметил и Виктор Петрович, встречавший жену в аэропорту: «Позавчера ко мне прилетела Марья Семёновна, стало повеселей и посвободней со временем, а то быт съедал его, вот я и отписываю письма. Зима идёт к концу, и всё уладилось – Марья Семёновна сменяла квартиру для дочери, устроила всех и сама более или менее в порядке явилась домой, но, конечно, до прежней Марьи Семёновны пока далеко. Я как увидел её идущую с самолёта, сердце упало – совсем усталый, больной и уже очень пожилой человек»[83].

С момента переезда до смерти Ирины в 1987 году Виктор Петрович побывал в Вологде шесть раз, а Мария Семёновна – порядка двенадцати. Нечастые свидания с детьми и внуками обостряли тоску по ним, но писатель не жалел о своём решении. Вологодский период жизни, начавшийся в атмосфере единения и дружбы, даривший вдохновение и радость творчества, принёсший всенародную известность, окончился тем не менее личностным тупиком. С каждым годом приступы депрессии и апатии становились непреодолимее, постоянное нездоровье вызывало раздражение и усталость, которые усиливались повседневной суетой. Но стал ли переезд в Сибирь выходом из этого тупика? Может быть, нужно было переселяться в Москву? Виктор Петрович считал, что в столице с её праздностью и бюрократизмом у него не осталось бы времени для работы, на которую он тратил последние запасы физической и душевной энергии.

Среди близких Астафьеву людей не было общего мнения о его возвращении в Сибирь. Писатели Николай Яновский, Евгений Городецкий, Василий Юровских, Иван Акулов поддержали решение Виктора Петровича, а вот Мария Семёновна или, например, Валентин Курбатов поначалу оценивали целесообразность переезда скептически. «В общем, пока я не увидел, что переезд был необходим и что он благодетелен, – рассуждал Валентин Яковлевич в письме к Александру Борщаговскому в июне 1981 года. – Да ещё слава, которую ему в Красноярске делить не с кем и надо носить одному, принимая автобусы паломников, которые ждут сокровенного слова (что может быть тягостнее для души?)»[84]. Действительно, Астафьев был самой крупной и яркой фигурой в литературе Красноярского края и прекрасно понимал степень влияния, которое он мог оказывать и на собратьев по перу, и на власть, и на жизнь региона в целом. Но вряд ли всё это могло вскружить ему голову всерьёз: заслуги и талант писателя получили всеобщее признание задолго до возвращения на родину, возраст и опыт помогали переносить неумеренные подчас дифирамбы, в глубине души, впрочем, воспринимавшиеся как нечто должное.

Относившийся к Астафьеву с глубочайшим пиететом, мягкосердечный Валентин Яковлевич всё же не боялся спорить со старшим другом и даже слегка поучать его: «Раньше Вас лечила природа, родовая память, наследованная баушкина кровь с её здоровой соразмерностью и покоем поля, дерева, неба, родная земля лечила, потому что была вдали и далью очищена. А теперь, когда она рядом, в ней дурное на глаза первым лезет и душа осердилась»[85]. Он делал такие выводы на основе творческих замыслов писателя: «Думаю, Вам будет трудно с романом, потому что по фрагментам, которые Вы мне рассказали, Вы как-то не видите героев, как бы их, бедных, устроить по-человечески и, чтобы не лгать, приканчиваете одного за другим. Ожесточение сердца угадывается сразу и в «Затесях», и в «Зрячем посохе», доходя до степени неживой, словно Вы сами себя заводите»[86].

Небольшие отрывки из книги воспоминаний о литературном критике Александре Макарове «Зрячий посох», начатой в 1978 году, публиковались в журнале «Смена» и в первом сборнике публицистики «Посох памяти»[87], целиком же эту повесть, отвергнутую весной 1979 года журналом «Наш современник» по цензурным соображениям, читали немногие, в том числе Константин Симонов, бывший однокурсником Макарова в Литинституте, и Яновский, которому Виктор Петрович предоставил рукопись для работы над монографией о своём творчестве.

Первоначально писатель был готов к купированию авторского текста, лишь бы сохранить в полном объёме письма Александра Николаевича, составляющие значительную часть «Зрячего посоха». С другой стороны, выхолащивать в угоду редакторам-перестраховщикам собственные мысли о самом главном, о том, что столько лет окрыляло, мучило и составляло смысл существования, – о литературе – стало уже невмоготу, поэтому повесть, работа над которой была возобновлена в Сибири в 1981–1982 гг., на шесть лет «легла в стол». За эту книгу 11 декабря 1991 года, за две недели до распада Советского Союза, автору была присуждена Государственная премия СССР (компанию «Зрячему посоху» составил роман Исхака Машбаба «Раскаты далёкого грома» и сборник стихотворений Булата Окуджавы «Посвящается Вам»).

Параллельно Виктор Петрович готовил второе отдельное издание «затесей»[88], уникальность которого была в том, что они впервые получили ставшее впоследствии каноническим разделение на так называемые «тетради». В сборник вошло много новых миниатюр, которые автор создавал уже в Сибири, не особо рассчитывая на их появление в печати, зато был изъят рассказ 1968 года «Русский алмаз». «Вот с трудом, со скрежетом вылезла на свет книга «Затесей», – писал Астафьев Юровских 24 января 1983 года, – но следующую вещь, «Зрячий посох», с трудом законченный, уже никто целиком не берёт, роман не возьмут и подавно. Надо приучать себя к новому уклону жизни, писать для стола. Сознание и знание того, что в столах лежала и лежит лучшая литература, укрепляет меня, да и не в моей это воле что-то изменить, подладить и подладиться. Наступил ещё один, наверное, последний, самый сложный этап жизни и работы, и тут уж ничего никому не поделать»[89]. Писатель абсолютно прав: впереди был главный труд, ради которого он и уезжал в Сибирь, magnum opus – неоднократно упоминавшийся, но не называвшийся в этой статье роман «Прокляты и убиты».

Замысел этот не давал покоя Астафьеву как минимум с мая 1966 года, когда он, оказавшись в Новосибирске (сдавал в журнал «Сибирские огни» повесть «Кража»), побывал в районе дислокации 21-го запасного стрелкового полка, в котором служил с октября 1942 по февраль 1943 года. Тогда-то он и решил в перспективе написать три повести, косвенно продолжающие «Перевал», «Кражу» и «Страницы детства» (будущий «Последний поклон»), провести героя через запасной полк, занимавшийся подготовкой новобранцев, через действующую армию и поместить его в реалии первых послевоенных лет – показать тем самым судьбу своего поколения. В 1970 году, вернувшись из совместной с журналистом Вадимом Летовым поездки в Салехард и по низовьям Оби, Виктор Петрович начал повесть «Инвалид войны» (задумка имела альтернативное название «Весёлый солдат») об уроженце этих мест, но тогда работа не была завершена и хаотично продолжалась в течение всего десятилетия: писатель собирал материал в Казахстане, на Украине, в Польше, в ГДР, повесть трансформировалась в роман, окончательно оформилась его трёхчастная структура, появилось название и ещё несколько незавершённых черновиков. «В Крыму под дождь и слякоть, – писал он Яновскому 20 июня 1978 года, – обдумывал я будущую книгу о войне. Получается трилогия – первая часть – запасной полк: «Чёртова яма», вторая – фронт, плацдарм: «Бездна» (вышла под названием «Плацдарм» – прим. авт.), третья – доблестная послевоенная жизнь: «Весёлый солдат» (не была окончена – прим. авт.) – весь роман останется с прежним названием «Прокляты и убиты»»[90].

Но и в Сибири взяться за роман не удавалось. Летом 1981 года в Овсянке велось строительство гаража и дровяника, это практически парализовало и творческую, и любую другую деятельность. Виктор Петрович называл происходящее БАМом на Овсянке, имея ввиду постоянный грохот, а Марии Семёновне было вроде бы не до шуток, но и в ней эти трудности, кроме раздражения, разжигали даже какой-то азарт: «…приезжаю туда, принимаюсь мыть, прибирать, топить печку, варить, кормить – и себя, и работяг, а они! – вот уж воистину комсомольско-молодёжная стройка: почти два месяца строят эту клетку! Потом грею воду, мою посуду, подтираю полы – грязь же во дворе, раз идёт строительство, а значит, и в избе. Вроде только сяду за машинку или возьмусь за книжку, как ту же явится которая-нибудь тётка и сходу: «Лежишь?» или «Печаташ?» – откладываю, грею чай, угощаю и пережидаю, когда уйдут… В. П. утверждает, что им скучно, будто я массовик-затейник»[91].

Нелегко, небыстро, но всё-таки входила повседневная жизнь писателя в привычное русло: с осени по весну он жил в Красноярске, тёплое время года проводил в Овсянке. Мария Семёновна, считавшая последние вологодские и первые красноярские годы самыми сложными в их семейной жизни, не любила, когда он туда уезжал, и долго считала село чужим.

Со смертью тётки Апрони 8 июня 1983 года оборвалась ещё одна нить, связывавшая писателя с детством; дом бабушки Катерины, в котором она жила, опустел. Одолеть тоску вновь помогла работа, за лето Виктор Петрович написал черновик третьей книги военного романа – опять, впрочем, оставшегося незаконченным. Но труд не пропал даром, рукопись объёмом 335 листов стала зародышевым корешком трёх повестей, созданных в 1994–1998 годах: «Так хочется жить», «Обертон» и «Весёлый солдат», – их можно воспринимать как опосредованное продолжение «Чёртовой ямы» (1990–1992) и «Плацдарма» (1992–1994) – первой и второй книг романа «Прокляты и убиты».

Сибирский период Астафьева не стал спокойным и безоблачным. Общественно-политическая жизнь, пробудившаяся в перестроечное время, затянула писателя в свою пучину. Можно вспомнить демарш грузинской делегации VIII съезда писателей СССР в 1986 году, возмущённой рассказом «Ловля пескарей в Грузии»; получила скандальную известность распространившаяся в самиздате переписка с историком Натаном Эйдельманом[92], обвинившим писателя в антисемитизме и ксенофобии. Наступавшие перемены обостряли идеологические разногласия и среди вчерашних единомышленников: так, в 1991 году прервались отношения с Валентином Распутиным, который был одним из подписантов манифеста консервативных, антиперестроечных сил «Слово к народу», раскритикованного Астафьевым[93]. Эмоциональную и ожесточённую полемику породила публикация романа «Прокляты и убиты» – одни хвалили автора за бескомпромиссный показ Великой Отечественной войны, другие обвиняли его в искажении истории.

Нескончаемые околополитические баталии, с одной стороны, изматывали и ожесточали писателя (что и предсказывал прозорливый Курбатов в начале восьмидесятых), а с другой – давали определённую подпитку и силы для творчества, зачастую обуславливая его тональность. Последние главы «Последнего поклона», написанные в 1991 году, начисто лишены умильности, которая была присуща, например, «Монаху в новых штанах» или «Коню с розовой гривой»: «Оставшиеся ещё в живых гробовозы помнят дедушку и бабушку, редко – прадеда и прабабушку. Новожители не помнят, не знают и знать не хотят никого и ничего. Рождённые с тюремной моралью «умри ты сегодня, а я завтра», они живут сегодняшним днём, с растренированной памятью, угасающим сознанием, и только жажда наживы и поживы ещё руководит их инстинктами, движет к близкой цели. Даже собаки повыродились, вместо благородной труженицы лайки бродят по улицам и переулкам трусливые, грязные чудища, в которых смешались все собачьи породы и земные эпохи»[94].

Однако время показало, что Астафьев в своём стремлении домой, в Сибирь, в Овсянку – был прав. Переезд хоть и привёл к слому привычной жизни, но помог преодолеть последующие удары судьбы, на которые она, как всегда, не скупилась. 19 августа 1987 года в Вологде скоропостижно скончалась Ирина. Родители, потерявшие вторую дочь, решили похоронить её в Овсянке, переставшей после пережитого горя быть причиной семейных раздоров. Смена политических декораций в 1991 году, как бы её ни приветствовал писатель, вселяла растерянность и беспомощность перед неопределённостью будущего. Выдерживать все испытания, справляться с вихрем отрицательных эмоций помогала избушка в родном селе, которое он порой идеализировал, порой нещадно ругал, но всегда бесконечно любил. К счастью, Виктору Петровичу, часто повторявшему, что он вернулся на родину помирать, было отмерено много лет жизни и работы на этой «истинной земле», которую он увековечил в своей прозе.

Автор: зав. сектором «Интеллект-центр» Мемориального комплекса В. П. Астафьева Евгений Парфёнов

---

[1] Астафьев В. Сопричастный всему живому // Наш современник. 1973. № 8. С. 167.

[2] Медведев Ф. У Виктора Астафьева, на Енисее. Печальные беседы с автором «Печального детектива» // Огонёк. 1986. № 31. С. 9.

[3] ГАКК Ф. Р-2453. Оп. 4. Д. 64. Л. 51. Книга записей актов о рождении Емельяновского района: Мининский сельсовет; Михайловский сельсовет; Покровский сельсовет; Стрешневский сельсовет за 1924 год.

[4] КККМ ОФ 12665/2. Л. 13. Военный билет НЮ № 0416415 В. П. Астафьева, выданный Ленинским районным военкоматом. 11.08.1962.

[5] Ныне Пермский край.

[6] КККМ ОФ 13908/60. Л. 3. Трудовая книжка Астафьева В. П. 05.12.1945.

[7] КККМ ОФ 12802/2. Л. 19. Трудовая книжка М. С. Астафьевой-Корякиной. 19.01.1939.

[8] Корякина-Астафьева М. С. Знаки жизни. – Красноярск: Кн. изд-во, 1994. С. 40–41.

[9] КККМ ОФ 13908/60. Л. 4. Трудовая книжка Астафьева В. П. 05.12.1945.

[10] КККМ ОФ 12802/2. Л. 19. Трудовая книжка М. С. Астафьевой-Корякиной. 19.01.1939.

[11] Корякина-Астафьева М. С. Указ. соч. С. 122.

[12] Письмо В. П. Астафьева Н. Н. Яновскому от 13.05.1980 // Яранцев В. Н. Литературные диалоги. – Красноярск: ИД «Класс Плюс», 2018. С. 196.

[13] КККМ ОФ 12813. Л. 36. Дневник М. С. Астафьевой-Корякиной. Запись от 04.04.1980.

[14] Астафьев В. П. Нет мне ответа… Эпистолярный дневник 1952–2001. – Иркутск: Издатель Сапронов, 2009. С. 70.

[15] КККМ ОФ 12684/11. Письмо журналиста И. С. Степанова другу В. П. Астафьеву. 23.09.1965.

[16] Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 71.

[17] Ермаков В. Солнечная сторона. Фотоповесть // Енисей. 2004. № 1. С. 28.

[18] КККМ ОФ 12715/12. Письмо А. М. Домнина, поэта, прозаика, члена СП СССР. Февраль-март 1969 года.

[19] КККМ ОФ 12738/43. Письмо Фомина Л. А., прозаика, журналиста, члена СП СССР В. П. Астафьеву. 20.01.1969.

[20] Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 139.

[21] Яранцев В. Н. Литературные диалоги. С. 44.

[22] Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 149. Цитируемый фрагмент в данном издании ошибочно датирован июнем 1969 года.

[23] Письма В. П. Астафьева В. И. Ермакову (1971–1979). – Красноярск: ООО «Издательство Поликор», 2018. С. 19.

[24] Астафьев В. П. Ода русскому огороду // Астафьев В. П. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 8. – Красноярск: ПИК «Офсет», 1997. С. 9.

[25] Письма В. П. Астафьева В. И. Ермакову. С. 23.

[26] КККМ ОФ 12712/14. Письмо писателя Н. И. Волокитина В. П Астафьеву. Николай Иванович, по-видимому, ещё не привыкнув к новому году, ошибочно датировал своё письмо 10 января 1972 года.

[27] КККМ ОФ 12692/5. Письмо В. И. Ермакова В. П. Астафьеву. Апрель-май 1973 года.

[28] Астафьев В. П. Указ. соч. С. 9.

[29] Письмо В. П. Астафьева В. И. Ермакову от 05.01.1974 // Письма В. П. Астафьева В. И. Ермакову. С. 66.

[30] Щербаков А. Хождение за «Царь-рыбой» // Енисей. 2004. № 1. С. 10.

[31] КККМ ОФ 12692/4. Письмо В. И. Ермакова В. П. Астафьеву. 06.06.1972.

[32] КККМ ОФ 12713/1. Письмо писателя Н. И. Волокитина В. П. Астафьеву. 26.04.1973.

[33] См. Замышляев В. Енисейский меридиан красноярских писателей // День и ночь. 2021. № 5. С. 17.

[34] Письма В. П. Астафьева В. И. Ермакову. С. 66.

[35] КККМ ОФ 12692/16. Письмо В. И. Ермакова В. П. Астафьеву. 28.03.1976.

[36] См. Письма В. П. Астафьева В. И. Ермакову. С. 107–109.

[37] Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 151.

[38] Там же. С. 221.

[39] КККМ ОФ 12731/32. Письмо писателя А. П. Соболева (Сибиряка) В. П. Астафьеву. 14.10.1974.

[40] Георгий Афанасьевич Ладонщиков – советский поэт. Речь идёт о приёмной комиссии в Москве, рассматривавшей кандидата после его утверждения местным отделением.

[41] КККМ ОФ 12733/18. Письмо Сальникова П. Г., прозаика, члена СП СССР, В. П. Астафьеву. 22.04.1975.

[42] Астафьев В. П. Ловля пескарей в Грузии. Рассказ без сокращений и с послесловием // Астафьев В. П. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 13. – Красноярск: ПИК «Офсет», 1998. С. 333.

[43] Вологодские затеси Виктора Астафьева: Материалы к творческой биографии писателя. – Вологда: Книжное наследие, 2007. С. 611.

[44] Ермаков В. Указ. соч. С. 33–34.

[45] КККМ ОФ 12714/37. Письмо Е. А. Городецкого, прозаика, члена Союза писателей СССР, В. П. Астафьеву. 28.08.1973.

[46] Письмо В. П. Астафьева В. И. Юровских от 12.12.1976 // Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 254.

[47] Там же.

[48] Замышляев В. Указ. соч. С. 16.

[49] КККМ ОФ 12713/17. Письмо писателя Н. И. Волокитина В. П. Астафьеву. 17.10.1977.

[50] КККМ ОФ 12713/18. Письмо писателя Н. И. Волокитина В. П. Астафьеву. 27.12.1977.

[51] См.: Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 263, 264, 271, 272; Волокитин Н. Соприкосновение // И открой в себе память…: воспоминания о В. П. Астафьеве: материалы к биографии писателя. – Красноярск: ИПК СФУ. С. 77–83.

[52] КККМ ОФ 12713/19. Письмо писателя Н. И. Волокитина В. П. Астафьеву. 27.02.1978.

[53] КККМ ОФ 12812. Л. 29–30. Дневник М. С. Астафьевой-Корякиной. Запись от 30.07.1979.

[54] Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 302–303.

[55] КККМ ОФ 12681/18. Письмо Вениамина Боровца В. П. Астафьеву. 25.10.1979.

[56] КККМ ОФ 12717/2. Письмо Сергея Задереева, прозаика, члена СП СССР В. П. Астафьеву. 27.10.1979.

[57] КККМ ОФ 12683/9. Письмо А. В. Драгунской, вдовы писателя В. Драгунского, В. П. Астафьеву. 1980.

[58] КККМ ОФ 12781/11. Письмо В. А. Морозовой, ветерана Великой Отечественной войны, В. П. Астафьеву. 21.12.1979.

[59] Письмо В. П. Астафьева И. С. Степанову. Конец 1979 года // Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 300.

[60] Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 301.

[61] КККМ ОФ 12734/50. Письмо Солнцева Р. Х., поэта, прозаика, члена СП СССР, Астафьеву В. П. [1979-1980].

[62] КККМ ОФ 12813. Л. 38. Дневник М. С. Астафьевой-Корякиной. Запись от 04.05.1980.

[63] Ныне Мариуполь.

[64] Там же. Л. 40–41. Запись от 07–16.05.1980.

[65] Там же.

[66] Яранцев В. Н. Литературные диалоги. – Красноярск: ИД «Класс Плюс», 2018. С. 196–197.

[67] КККМ ОФ 12813. Л. 41–43. Дневник М. С. Астафьевой-Корякиной. Запись от 07–15.05.1980.

[68] Там же. Л. 44.

[69] Балакшин Р. А. «Поминайте наставники ваша…» (отрывки из дневника) // Вологодские затеси Виктора Астафьева… С. 767. Запись от 15.06.1980.

[70] Там же. С. 784. Запись от 16.07.1980.

[71] Там же. С. 778. Запись от 27.06.1980 о событиях 24.06.1980.

[72] КККМ ОФ 12681/11. Письмо Г. Н. Краснобровкиной двоюродному брату В. П. Астафьеву. 06.07.1980.

[73] КККМ ОФ 12674/9. Письмо В. П. Астафьева жене М. С. Астафьевой. 24.07.1980.

[74] КККМ ОФ 12674/18. Письмо В. П. Астафьева родному племяннику Марии Семёновны Анатолию. 04.07.1980.

[75] КККМ ОФ 12826/13. Письмо Ольги Хорошуновой В. П. и М. С. Астафьевым. 28.05.1981.

[76] Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 309–310.

[77] Там же. С. 307.

[78] КККМ ОФ 12674/14. Письмо В. П. Астафьева жене М. С. Астафьевой. 15.11.1980.

[79] Балакшин Р. А. Указ. соч. С. 792.

[80] Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 313.

[81] КККМ ОФ 12821/39. Письмо Яхонтовой З. Н. Астафьевой-Корякиной М. С. [09.10.1980].

[82] КККМ ВФ 9959/1. Письмо М. С. Астафьевой-Корякиной адвокату Н. А. Игнатенко. 1987.

[83] Письмо В. П. Астафьева неизвестному адресату от 23.02.1981 // Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 314.

[84] Уходящие острова. А. Борщаговский – В. Курбатов: Эпистолярные беседы в контексте времени и судьбы. – Иркутск: Издатель Сапронов, 2005. С. 88.

[85] Крест бесконечный. В. Астафьев – В. Курбатов: Письма из глубины России. – Иркутск: Издатель Сапронов, 2002. С. 128.

[86] Там же. С. 127–128.

[87] См.: Астафьев В. Зрячий посох // Смена. 1979. № 6. С. 28–31; Астафьев В. П. Старший и младший (отрывок из «Воспоминаний») // Астафьев В. П. Посох памяти. М.: Современник, 1980. С. 7–14.

[88] См. Астафьев В. П. Затеси. – Красноярск: Кн. изд-во, 1982. – 326 с.

[89] Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 340.

[90] Яранцев В. Н. Литературные диалоги. С. 150.

[91] ВФ 9958/33. Письмо М. С. Астафьевой-Корякиной педагогу, краеведу, подруге В. С. Старковой. 04.08.1981.

[92] См. От слов к делу? Переписка Н. Я. Эйдельмана с В. П. Астафьевым // Даугава. 1990. № 6. С. 62–67.

[93] См.: Слово к народу / Ю. Бондарев [и др.] // Советская Россия. 1991. № 142. С. 1; Астафьев В. П. В редакцию «Литературной газеты». 20.11.1991 // Астафьев В. П. Нет мне ответа… С. 499–500.

[94] Астафьев В. П. Вечерние раздумья // Астафьев В. П. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 5. – Красноярск: ПИК «Офсет», 1997. С. 328.